Риск - Лазарь Викторович Карелин

Симаков не мог знать, какие перемены возможны у человека, если полюбил, в бой кинулся, вступая за любимую, на пулю напоролся, но — победил, убив бандита. Убив, не говори, убив. И сам чуть не погиб, был ранен. Убивать и Симаков умел, «альфовцем» был смолоду, воевал в Афганистане. Но он не знал, что и как у его шефа сейчас на душе, ибо убить можно и так и сяк, но если полюбил, встал на защиту… Симакову такие тонкости были не ведомы, он не спешил к шефу. Хотелось побыть в новизне жизни, в честной, азартной работе, в драке за справедливость. Он не жил так с той поры, как кинулся деньги зарабатывать, с учетом обстоятельств времени. Они были не слишком-то прозрачны — эти обстоятельства, в них мути было весьма много. А тут, у трех рек, какая-то синева прозрачная воспарила. Дышать стало привольно. Не тянуло назад, страшился разговора с шефом, который умел задать яростный тон в делах. А вдруг да и решил, прогнав волков, пошуровать в овчарне?

Шеф быстро шел на поправку, уже подниматься стал. Данута была рядом с ним, врач-кудесник его врачевал на свой манер, не позволяя залечиваться. Команда из больницы поступила Симакову, чтобы пригнал вездеход, дабы отвезти куда-то на поправку его шефа. Куда-то туда, куда надо пробираться по бездорожью на вездеходе. В городе был такой вездеход, тот самый трех-четвертной «Додж», военный носорог, от той еще войны, с гитлеровцами, что поступал по «ленд-лизу» в Россию, вернее сказать, в СССР. Уберегся в этой задальщине военный «Додж», сохранил и свои могучие силы, напор вездеходный. Этот «Додж» был Симаковым мигом реквизирован и подогнан поутру к воротам больницы. За баранку уселся сам Симаков, умевший гонять на яростных машинах, но, конечно, не на таком вот звере, знавшем еще ту войну, когда Россия умела побеждать, когда русский солдат был в чести во всем мире. Вот тогда и сражалась Россия, вот тогда и являла себя миру. И уж тогда-то и были и великий риск, великая смелость, великая самоотверженность.

В этой угловатой стальной громадине такая жила неукротимость, что Симаков, умелый водитель, боязливо сидел за баранкой, как сдающий на права.

Сперва появилась Данута, потом появился доктор Ян, потом высыпали из дверей медсестры и врачи, потом кое-кто из больных выковылял. Удальцова все не было. Куда подевался? И вдруг, никакой не израненный, в бинтах там и с палочкой, а стройный, распрямившийся, с обычной своей смелой поступью спортсмена и удачника, принарядившийся в заморскую куртку, победоносно улыбающийся, зашагал из дверей Вадим Удальцов. Издали еще помахал Симакову, поскольку знал, что он приехал, но еще не успел с ним переговорить, дать задание, взбодрить, так сказать.

Симаков выскочил из машины, кинулся к шефу, не сумев от растерянности ничего умней придумать таких вот слов:

— Гляжу, зажило, как на собаке?! — Промолвил и замер в неловкости, понимая, что брякнул совсем не то.

Но Удальцову эта фразочка понравилась.

— Может, даже как на волке. С волками задрался. А ты шуруешь во всю, как сказывают?

— Избавляемся потихонечку от жулья, Вадим Иванович. Надо же, весь город запаршивили.

— Вершитель правых дел Симаков? Это что-то новое. Не находишь?

— Так ведь стреляли в вас, Вадим Иванович.

Произошло. Произошло, верно. Но как-то не так произошло. Как-то не так.

К ним подошла Данута. Она взяла под руку Вадима, заглянула в его смеющиеся, задумавшиеся вдруг глаза, спросила:

— О чем разговор?

— А мы сами не знаем, — сказал Вадим Удальцов, по-звериному припав, принюхавшись, к женщине. К любимой так припадают, хоть и на людях. Принюхиваются, любя. Оглаживают друг друга, любя. Она и провела осторожно по его плечу, раздавшемуся от бинтов. И он дался ее ладони, знал, что не заноет плечо под ее рукой.

Во все глаза все тут смотрели на этих двоих. Людям иногда свойственно радоваться чужому счастью. Нечасто, конечно. Сейчас, здесь, возле больницы-казармы, радовались собравшиеся чужому счастью. Пожалуй, и сами становились побогаче душой. Удальцова кратко напутствовал худой, сильноплечий доктор Ян:

— Дышать, гулять, смотреть, обдумывать.

Стронулась машина, приняв в себя Удальцова и Дануту, покатила, могуче переваливаясь на бугристой дороге.

— Без охраны катим, — сказал Удальцов. — Отвык, чтобы без охраны, без молодцов чужеглазых.

— А я на что? — спросил Симаков.

— У тебя не та диоптрия, чтобы усмотреть ствол в кустах.

— А и не нужно, — сказала Данута. — Мы у себя дома. Сошло наваждение. Ты, Вадим, и отвел рукой. Тебя нынче тут вся земля хранит. Твоя земля. Кто посмеет?

Быстро проскочили через город, вкатились на уже притаежный, узкий тракт, в поля низовья, где во всю ширь в перекатах зеленели молодые всходы, трава и кустики барашковые, но и ясно было, что тут, ступи лишь, захлюпает под ногами.

— Осенью здесь морошка желтая, костяника красная, голубика синяя, брусника красно-белая, а попозже клюква вспыхнет. Осенью тут цветной ковер до горизонта. Уж до осени-то я тебя удержу, Вадим.

— Чтобы на ягодный ковер поглядел?

— На землю родную. Юра, дайте-ка я сяду за баранку. Тут пойдут трудные тропки. Надо знать, куда сворачивать, когда сворачивать.

— Этот зверь напрямик может. Вы только укажите направление, — сказал Симаков, но приостановил машину, поскольку направления-то уже не видать было. Стеной встала тайга, сразу за городом, за поймой — стена из сосен, каких-то и еще дерев, вроде как бы древней древности, из былого, из сказок. Деревья были обвиты мохом, были друг с другом хитро заплетены.

Данута вышла из машины, Симаков пододвинулся, уступая не без облегчения громадную баранку. Все же усомнился:

— Сможете?

— Смогу. Это мой «Додж». Ну, подарила мэру, откупилась. Вру, это Валька откупился, а я смолчала. Где он, кстати?

— Допрашивают. И всю его шайку изловили. Мы, если нам дать направление, быстро сработать можем.

— Как мои парни? — спросил Удальцов. — Не тесно им показалось, ничего не нарушили?

— Радостно себя ведут, как команда со счетом три ноль в свою пользу, а уже и матчу конец.

— Думаю, что матч только начинается, — сказал Удальцов. — А, Данута?

— Смотря какую игру станем играть. Какую, кстати? Ты подумал, что да как дальше пойдет, там, в больнице, подумал?

— Думать-то думал, но никак не додумывается. Вместе станем думать.

— У меня тоже самое. Думаю, думаю, а никак не додумаю.

— Обычное человеческое слабомыслие, — сказал Симаков. — Мы живем, думая, что правим, а мы вот так катим, когда и дорожки не видать. Но важно направление. Главное, чтобы был указатель. Вот вы, Данута, куда сейчас толкнетесь по тайге? Стеной деревья-то.

— Тут-то мы выберемся. — Данута стронула машину, повела, высматривая для колес какие-то