Риск - Лазарь Викторович Карелин

едва приметные в траве, в корнях, в проглядах между стволами извивы пути. Медленно шла машина, трудно продиралась, широкой была тут избыточно, но силой брала, напором, сминая преграды тайги.

— Грубим мы тайге, — сказала Данута. — Сюда на машине не ходят. Прости, матушка.

— А все же, куда мы катим? — спросил Удальцов.

— Как куда? Дышать, гулять, смотреть, обдумывать.

И вдруг грянуло небо. Сперва — синева небес отворилась. И уж потом возникли перед глазами кусочек земли, кусочек леса стройноствольного и дом из могучих стволов, небольшой домик, но на возвышении, а за ним речка проблеснула студеным серебром.

Из дома, махая шалью, выбежала женщина.

— У меня есть в тайге своя дачка-заимка, — сказала Данута, всматриваясь в следы в корнях, что и было тут дорогой. — Ее Геннадий оборудовал. С телевизором, с сауной. Нет! Я тебя хочу с настоящей тайгой познакомить. А это Клава нам машет. Помнишь, привез с базара женщину молодую, помогала нам стол собирать? Она! Вот у нее, на ее заимке, и отведаешь, что за вкус у нашей тайги.

«Додж», тормозя неистово, скатывался, сползал с бугра, а потом вползать начал на взгорье, где и встала избушка, ушедшая на треть в землю. Но из могучих стволов была. Не ветхой показалась. В ней обязательно было тепло, печка обязательно полешками мерцала. Да и стелился дымок над крышей из призеленевших плат. Оконца были в занавесочках, два оконца, но крошечные, к зиме студеной приспособленные.

Встал «Додж». Его дух моторный был сразу потеснен духом, тут жившим, плотным, будто надышанным рекой, травами, всей тайгой.

Женщина с цветной шалью улыбчиво сбежала от своего домика, встала перед Удальцовым, выбравшимся из машины, приятельски, свойски его оглядывая. И себя показывая, улыбчиво. Цвели и сверкали у нее в разводе губ три крупных золотых коронки, передние и верхние укрыв зубы.

— Клавдия, когда успела? — спросил Удальцов, приобняв женщину. — У тебя же один зуб отсутствовал, а ты три всадила.

— Или не баско?

— Не очень, кажется, модно.

— У нас свои понятия, А вы как новенький, и даже получшали. Ты, что ли, Данута, зарумянила молодца?

— Как это? — серьезно спросила Данута.

— А так это. Баньку вам истопила, полюбовнички.

— Ему еще нельзя, — серьезно поглядела на Вадима Данута, прикинув, оценивая, что ли.

— А ты с обережением, — сказала Клавдия. — У нас из тайги какие битые мужики выходят. В баньке только врачуются. Я ему настой загодя приготовила. От души старалась! А это кто? — Клавдия подошла к Симакову, вольно так, как вещь какую, ладонью огладила его грудь. И даже позволила себе и по плечу Симакова ладонью провести. — Ничего, силенка есть. Пьешь?

— В рот не беру, — сказал Симаков, заглядевшись на эту вольнорукую, златоулыбчивую.

— Вот и хорошо. А то от нашей пьяни и детей заводить опасно.

— У меня два сына, — сказал Симаков, вроде как защищаясь от вдруг накинувшихся на него соображений.

— Бог троицу любит. Пошли в дом.

Эта Клавдия, невысокая, кряжистая, в толстых брюках таежной охотницы, облегших ее крутой зад, была влекуще хороша. Симаков влип в нее своими очкастыми глазами, близоруко потянулся во след.

— Хороша! — выдохнул. — Это она с намеком о троице или как? — Он глянул на Дануту.

Та загадочно улыбнулась.

— Может, и с намеком. Я эту корешковую Клаву давно знаю. Корешковая, загадочная. Ты не прав, Вадим, а вот ей идут эти золотые коронки. Наш, приисковый стиль. Своя мода. Это ей подружка моя Виолетта коронки вставила, когда ты в больнице лежал. Наперекор тебе, как думаю. Уж Виолетта-то у нас знает все о красоте женщины и как нам, бабам, властвовать над родом мужским.

— Виолетта твоя вроде не шибко хороша собой.

— Вот потому знает досконально, как увлекать мужчин, на какой зазыв их брать. А я вот ничегошеньки не ведаю из этой науки. Так, на ощупь, что ли.

— Ты любила своего мужа? — Удальцов спросил, зная, что не следовало спрашивать. Но спросилось вдруг. Момент дозволил. Данута ответила, помрачнев, даже подурнев, прихмурясь:

— Я тебя люблю, Вадим. Пошли в дом. — И широко зашагала, всходя на бугор, к дому. Тоже была в брюках, тоже крепкой стати была. Стройная, сильная. Это была женщина, которую он познал. Но незнакомка ведь. А она сказала сейчас, промолвила строго, что любит его. Незнакомка, эта незнакомка прекрасная любила его. Не поверилось. Но тут вокруг все было, как в сказке про Елену прекрасную или про спящую красавицу. Верь не верь, но проник в сказку.

Дом у Клавдии был в одну комнату, с перегородками, занавесками, с большой печью русской. Просторно и тесно было. Везде были развешаны корешки, пучки трав, присушенные гроздья ягод таежных. Воздух тут был с настоем из этих корешков и трав. И пахло еще едой заманчивой, припеченной хлебной корочкой.

Клавдия сразу к печке сунулась, стала ухватом вытягивать из ее опаленных недр шаньги на противне, потом крынку с коричневой пенкой, потом самое заветное свое угощение вытянула, ловко подхватив на рожки ухвата. Это был в коричневом окрасе молочный поросенок.

И пока на припечный под выставлялись все эти кушанья, в избе такие завихрились ароматы, так все вытеплилось духом печи и еды, что ничего уже и не следовало разглядывать, а следовало дышать, вдыхать, ноздри ширя. Эти женщины, крепкие, сноровистые, свои здесь, что Клавдия — хозяйка, что Данута — гостья, — они будто стали тоже из печного жара явленными. Горячими, желанными. Симаков прилип глазами к Клавдии. Смешным стал. А ты, Удальцов, не прилип глазами к своей Дануте? Не смешным ли стал?

Подсели к столу, охотно теснясь, — узок и короток был стол из двух широких дубовых плах. Не накрыт, выскоблен лишь. Старые были плахи, давние знавали трапезы, загулы, золотоискательский мужской помня запальчивый разговор. Но и женские, заботливые руки знали эти плахи, столешня эта.

Симаков было сунулся к прихваченному чемоданчику, стал торопливо вынимать банки с деликатесом городским. Но тотчас оттолкнул от себя городской чемоданчик. Иная еда на этой заимке себя предлагала, желанна была здесь. И она улеглась на дубовых плахах, зовя, подзывая, чтобы накинулись не мешкая, — с дороги, с охоты, с рыбалки оголодав. И — накинулись. Стали есть, как тут заведено было от века, что и руками прихватывая сразу, впиваясь в куски хищно-улыбчиво. Так и женщины принялись есть, эти, не без колдовской сути существа. Клавдия вскочила, отошла к полке, вернулась с большой кружкой глиняной, поднесла в ладонях Удальцову.

— Испей. Не страшись. Тебе понадобится.

Удальцов поднялся, принимая кружку. Сразу стал пить, не страшась, доверяясь. Изумливо взметнулись у него брови. Что-то такое глотал, чему не знал