Риск - Лазарь Викторович Карелин

А потому здесь, что совсем невдалеке светилось тускло придорожное хилое кафе. То самое, где была женщина, без лишних слов согласившаяся поохранять его «жигуль». Без лишних слов, но посоветовав на дорожку что-то со значением. Что сказала-то? Он ее слова забыл. Сейчас подойдет к кафе, войдет, спросит, если эта женщина там, как, мол, с его машиной, не загоняла ли «жигуленка»? И поговорят опять, совсем незнакомые, чужие друг другу, а вот — доверием друг к другу зажившие. Сколько прошло с того дня, когда он тут оставил машину? С десяток дней всего. А сколько случилось всего…

Та женщина была за стойкой. Сразу узнала. Наклонилась, вобрала во взгляд.

— А я уж ждать перестала. Что с плечом-то? Бинты торчат. Вы — кто?

— Попал в перестрелку.

— Господи, как в кино! Машину сейчас заберете? Я ее и не тронула. Выпить чего налить? Ах да, вам нельзя, если покатите. Что же это за перестрелка? Вот жизнь началась. Как в кино. — Она все разглядывала его. Достала с полки ключи от машины, вышла из-за стойки, подошла, все вглядываясь. — Какой-то вы не такой, как тогда. Красивый какой-то. И вообще красивый, и вот еще того больше. Может, влюбились?

— Угадала. Угадала, смотрю.

— А женщины и вообще угады. Особенно, если петушок поклевал. Заглядывайте все же. А вдруг да понадоблюсь. Подружились ведь.

— Как-то вот сразу, — Удальцов взял ключи. — Верно, верю вам. Может, чем помочь могу? Хотите, в долю войду, отремонтируем тут все, рекламу организуем. Стану вашим компаньоном. А? Деньги есть.

— Деньги мне нужны. Что ж, заезжайте, обсудим. А в перестрелку не угожу? Вы такой…

— Не ручаюсь, тут не ручаюсь. Пошла полоска. Стало быть, я такой? А — какой? — Удальцов вынул из бумажника несколько купюр, положил на стойку. — И вы такая. А — какая?

Постояли рядом, вгляделись друг в друга, в доверие входя. Чужие совсем, но уже и не чужие. Удальцов пошел к выходу, подкидывая здоровой рукой ключи.

Женщина окликнула, посоветовала в спину:

— Гаси глаза, парень. Гаси глаза. Тогда был в себе уверен, богатые всегда самоуверенные. Глаза и зазнавались. Теперь иначе горят, влюбился. Попал в передрягу, а счастлив. Людишки тоже этого не любят, завидуют. Гаси, гаси глаза!

Вот и вспомнились ее слова. Он оглянулся от двери. Сказал:

— Глаза не фары.

«Жигуль», хоть и застоялся, завелся легко. Истосковался «жигуленок». И когда покатил, то сам себе начал скорость добавлять, вырываясь на асфальт.

Вот и сельское кладбище. Тут совсем уже темно было. Только у ворот светился фонарь. Ничего, дорожка все же была освещена, выкатилась по-летнему яркая луна. Да, вот и лето наступило. Уезжал из весны, вернулся в лето. Это кладбище подмосковное, деревья старые, напомнили Трехреченск, заимку, баньку ту — напомнили, напомнили. Далеко все отлетело, вмиг прилетело. Крутить начала Судьба. Что ж, он был и создан для крутежной жизни.

На улочку, где стоял гараж тайный, Удальцов совсем тихо въехал. Остановил машину на обочине, пошел к гаражу, оглядываясь, сторожась. Будто на задание вышел. Так и получалось — он вышел на задание.

Дверь в гараж была приотворена, застряли створы в буйно проросшей траве. Удальцов втиснулся в щель в дверях, не потревожил створы. Таким тут и останется этот гараж, брошенный будто. Запасный выход. Начал уже смекать, что к чему, вступив на тропу войны. И верно, как в кино. Но и то еще верно, что это уже жизнью стало, чтобы, как в кино. Нашей распрекрасной жизнью. Действительностью! Как в кино, как в боевиках американских, но только кровь всамделишная. Убит пятью выстрелами Василий Блинов. Солдат, «альфовец». Три пули в спину, две в голову. На смелого напал бандит, в спину ударил. Знал, что лицом к лицу с Василием Блиновым рискованно оказаться. Ничего, теперь с ним, с Вадимом Удальцовым, будешь иметь дело. Кто будет иметь дело? Тот, кто стрелял, бандюга, наемник? И он, конечно. Но и тот, и те, кто заказывал убийство. Кто? Сколько их? Где их искать? Залегли. Попрятались. Война началась.

Удальцов просунулся, оберегая плечо, в узкий проход, ведущий из гаража в дом. Прошел в темноте. Вот он и в доме у себя. Потянулся, чтобы свет зажечь, но тотчас отдернул руку. В темноте должно ему было пребывать — тут, у себя в доме, на своей распрекрасной даче. И двигаться, будто грабитель залез, бесшумно, крадучись. У себя, в своем доме. А вдруг да снаружи кто-то подстерегает? А вдруг да догадались, что он сюда сперва направится? Война, война началась. Он поднялся по лестнице в кабинет на втором этаже, похвалив себя, что ни одна ступенька не скрипнула. Он подошел к столу, на который падал из-за шторы лунный луч. Хорошо светил, достаточно хорошо, чтобы разглядеть стопку факсовых срывов, каких-то факсовых вскриков, уложенных у него на столе секретаршей. Он отсутствовал, но деловая жизнь продолжалась. Дела шли, дела делались. Даром, что ли, и стрелять уже начали из-за этих дел. Убивать! Такие, стало быть, дела. Не криминальными дела бывают, когда деньги небольшие. К большим деньгам липнет уголовщина, привязывается хотя бы.

Удальцов сгреб факсовые листки, пошел с ними в ванную, затворив дверь, зажег свет. У ванной не было окна, комната эта была зеркалами поширена, даже с бассейном-ванной была, интимный в доме зальчик. Вот в такой интимности и начал читать факсы Удальцов. Все дела, дела. И дважды вскрики от Светланы из Португалии. В одну строку: «Какой ужас! Мне лучше оставаться здесь! В безопасности!» И снова вскрик: «Надеюсь, я в безопасности?! Какой ужас!» Для себя в безопасности. Для себя — надежда, спасение от ужаса. А то, что он сейчас в небезопасности — про это ни слова. Он — мужчина, все верно, он сам за себя должен постоять. А она — женщина, ныне пребывающая в ужасе. Все верно. Данута велела ему определиться. Зачем? Все мигом встало на свои места, определилось. «Какой ужас!» И еще: «Мне лучше оставаться здесь!»

— Оставайся! — Он отшвырнул листки.

6.

Отсюда, из собственного дома, позвонить было нельзя. Могли перехватить разговор. Он имел дело с обученными гадами. Звонить Дануте обещал? Не отсюда! Ее, а вот ее надо оберегать, чтобы не подставить. Она кинется помогать, она не спросит: «Надеюсь, я в безопасности?» На войне, так уж узаконилось в жизни, люди проверяются — друзья, родные, любимые. Все! Но разве началась война? Для него — началась.

Разделся, встал под душ, а это не просто было, когда плечо в бинтах. Но все же сволок одежду, сунул