Риск - Лазарь Викторович Карелин

Когда примерзать стал, мурашки по спине стали ползать, мол, что все дело в том, что кому-то сильно мешает в бизнесе, где было тесно. Сейчас, когда убили Василия Блинова, человека, все же не заглавного в их конторе, все сразу страшней показалось, загадочней. Загадка и страшит всегда. Не иначе, кому-то понадобилось громкое дело, чтобы крик начался. И чтобы началось расследование, которым бы занялись эти бесчисленные комиссии, беспомощные всегда до тошноты. Но и не в них дело, в слабаках в погонах. Суть — в шуме, в оре, в подозрениях, в наводке на разные нити, которые начали бы сразу куда-то протягиваться. И опять: «Кому это выгодно?» Человечество в главном не состаривается. Интриганство, подлость, убийство — все это свежие поступки людские. И ныне, в канун двадцать первого века.

Удальцов поднялся, сложил бумажки на столе, как они до него лежали. Прошел на кухню, поставил чайник на свое место, смахнул крошки со стола. Его тут не было, хозяина этого дома, столь тщательно оберегаемого накачанными здоровяками. Вон, пробежкой вокруг дома занялись. Полезно для здоровья. Молодцы! Охрана!

Удальцов наскоро переоделся, выбрал спортивно-просторную куртку. В вольное оделся, для боя. Обулся в сильные башмаки. Для боя. Потом он, крадучись, пригибаясь, прошел в подвал, вошел в дверцу в стене, притворил ее, вышел в узкий проход, ведущий в гараж на другой улочке. Там осиротело ждал его «жигуленок».

7.

Трехреченские друзья Дануты жили на окраинной Москве, в длинном доме из скучного серого кирпича, с четырьмя подъездами, но всего лишь в пять этажей. Зато они жили на улочке с уютным названием Соломенная Сторожка. И невдалеке виднелся лес, в недрах которого притаивались земли Тимирязевской академии. Словом, на краю леса в Москве обосновались. Надо думать, не случайно все же. Из глухомани, когда в Москву судьба заносит, люди как-то на ощупь подыскивают себе жилье, хоть в чем-то похожее, в чем-то сродни тем местам, откуда приехали. Тут был лес, тут были незатейливые дома. Тут и воздух был еще не совсем машинный, парфюмерный. Вот сюда и заехали молодые друзья Дануты, муж и жена, еще без детей пока. Сюда, поближе к лесу, к воздуху свежему, на краешек странной этой, пугающей Москвы.

Когда подвозил Дануту, на такси, конечно, — никто его и Симакова не встречал, ибо уже в тайну себя стали внедрять, — Удальцов попрощался с Симаковым, условившись о встрече с ним, чтобы без звонков, чтобы не перехватили по телефону их разговоров, ибо тайна, секретность началась, операция некая началась, зона боевых действий обозначалась. Так вот, когда подвез Дануту, сказавшую ему адрес, мол, на Соломенную Сторожку мне надо, знаешь, где она? — Удальцов даже возликовал в душе. Все так, его Данута и должна была зажить, именно на Соломенной Сторожке, улочке, почти ему ведомой, но неведомой всякому москвичу, как уголок неподалеку от Тимирязевской академии. А там, что ни говори, был лес, было место работы, которое издавна на Москве уважалось. Люди что-то высевали, лошадей разводили, коров племенных. Словом, не химичили, а исконным делом занимались.

Понравились Удальцову и друзья трехреченские Дануты. Тихий парень, застенчивая молодая женщина. Говорили мало, высматривали его украдкой, что за человек. И чаем угощали не навязчиво, хотя щедро все метнули на стол, что притаивал их весьма заполненный холодильник. Небедно жили, но и не хвастались достатком. Трехреченск вступил в эти две комнаты на пятом этаже дома из серого кирпича. Мебель тоже была такая какая-то, какую можно было раздобыть и в Трехреченске, где мебель уже сотворялась из заготовок лесопильного завода Дануты. Может, там и мебельный магазин был в ее владениях? Как же, заводчица, предпринимательница! Но — все честно у нее. Хотя чуть было не загубили, чуть было не оплели паутиной. Господь помешал. Его, Удальцова, к месту действий направил. В самое время, даже пострелять пришлось. Опоздал бы на пару дней, уже и в погибель могла вступить его Данута. Одна только мысль про это — обожгла или выхолодила, — не понять.

Вот туда, к Соломенной Сторожке, гнал сейчас через всю Москву свой «жигуль» Удальцов. Надо было повидать Дануту, уговориться, как им дальше быть. Но сперва просто взглянуть на нее, просто, всего лишь поглядеть на нее. Не спала, наверное.

Он обещал позвонить, но не решился. Вот и зажил в обстоятельствах секретности, слежки возможной. А как иначе? Убит был Василий Блинов. А как иначе, когда надо было поймать убийцу? А как иначе, когда надо было поймать не только стрелявшего гада, но и того или тех гадов, кто «заказали» смерть?

Неподалеку от дома Дануты, ставшего почему-то не таким серым и нескладно-длинным, когда проехал мимо, вспомнив, что вчера этот дом показался обидно серым, Удальцов притормозил у телефонной будки, вышел из машины, вошел в эту грязноватую будку и стал набирать по бумажке телефон Дануты, с каждым поворотом диска вкручиваясь в радость. Но смотрел сторожно за стекло. Лес неподалеку синел полоской. Лес в молодой июньской листве. Тут было славно, на этой улочке. Дом был в обступе деревьев, зазеленевших уже робко. Славно тут было, тепло стало глазам, рыскавшим настороженно. И тут его Данута жила, сейчас он услышит ее запыхавшийся голос. Хорошо тут.

Да, у нее был запыхавшийся голос, когда спросила в трубку:

— Ты, Вадим? Где ты? Почему не позвонил вчера?

— Я здесь. Выйди. Я здесь. Только выйдешь, а я — вот он я.

— Бегу.

Славная улочка. И лес невдалеке. И людей почти нет. Тихо тут, мирно. Но он уже не мог быть не настороженным, это мешало ему, нахлынувшей радости, что сейчас, сейчас…

Она вышла, его Данута. Он в глубине души побаивался, что вдруг да выйдет на московскую улочку явная провинциалка. Так случалось в его многоопытной жизни. Москва недобро умела поглядеть на приезжего. Особенно на женщину. На ее наряд, на ее походку. У себя, там, в провинции, была королевной, а здесь становилась смешноватой, жалковатой в своем и лучшем платье.

Нет, Данута и здесь возникла королевной. Даже сперва не узнал ее, отметил лишь мужским взглядом: «Ишь, тут какие водятся!» А это была Данута. С уверенной поступью молодая женщина. Волосы будто небрежно повязаны, подняты ленточкой. Прямо шла, такими ногами переступая, что заглядишься. И одета была к утру, без затей, но во что-то и цветом и кроем для нее, чуть полноватой, обворожительно полноватой. Кто? Да это же Данута!

Он кинулся к ней, она кинулась к нему. Обнялись.

— Определился? — спросила, горячим дыханием угрев ему щеку.