Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Откуда им знать, дуралеям?

— В окошко углядели. Может, и сам Скуратов приник к стеклу. И прокуроры — люди. Так знают про нас в Трехреченске, стало быть? А про твоего агента в Москве — тоже?

— Знают, конечно. И даже знают, что квартира, где он с Ниной живет, на мои деньги куплена. Записана на них, но оплатила фирма.

— Валька Долгих в курсе?

— Он даже побывал на этой квартире, попировать пытался. Я строгую телеграмму отбила, чтобы выкатывался.

— Что ж, надо срочно покидать тебе эту квартиру. И твоим друзьям тоже. Юра, наш купеческий домик обихожен? Давно там не был.

— В полном порядке, шеф. Я туда часто наведываюсь. Зов предков.

— Вот туда и переведешь Дануту и ее друзей. Но — таясь, таясь. И немедля. На Соломенную Сторожку им путь заказан. Эта квартира уже учтена.

— А как же мои вещи? — Данута покорилась, но не могла все же понять, что за спешка такая. — А мне там приглянулось. Лес рядом. На кухне уютно. И вообще…

— Вещи тебе привезут.

— Но я там все разбросала! — ужаснулась Данута.

— Соберу. Доверяешь мне?

Она поглядела на него, как-то из тайны глянув, что не понять было, а про что подумала, глядя на него. Важные ли мысли пришли, пустяковые ли. Важные, конечно, женские мысли всегда важны, если тайные.

Машина тем временем, плавно обогнув коричневую станцию метро, выкатилась к площади, совсем недавней тут, с еще нестойкой травой. Выкатилась и встала.

Новенький, с иголочки грянул в глаза Храм. Как на сцене Большого театра, в дорогих декорациях, когда ставят там оперу о царе Борисе. Но там, в старых стенах, были декорации, а здесь в новых.

И все же, хоть и новизна мешала, а воспарил к небу Храм. Или, может, молодое летнее небо к нему снизошло, ласково приникая? Здесь славно было. Сумел Храм возникнуть.

Данута вышла из машины, несмело шагнула к краю, где зажила на площади трава. Свела ладони, не зная, как с руками поступить, какой найти им строгий уклад. Постояла, может, и помолилась. Пошла назад, к машине. Села к Удальцову, он пододвинулся.

Спросила, глянув близко:

— Тут можно, если мы решим? — Но сама тотчас и раздумала. — Нет, если мы решим, то в Преображенском, у нас, в Трехреченске.

— А где же еще? — прикинул Удальцов. — Там обязательно. Может, там и обживусь у тебя, наймусь на лесопилку. Возьмешь?

— Возьму, пожалуй.

— Возьми, пожалуйста.

— А меня? — спросил Симаков.

— Как Клавдия скажет.

— Я ей не приглянулся.

— Приглянулся. Не пьешь. Ей от пьяни-муженька ребеночек не нужен.

— Поехали, — сказал Удальцов. — Дел еще надо много переделать до того, как в Преображенский храм взойти.

Мощная машина с места в скорость вошла, помчалась по Волхонке к Кремлевским стенам, к золотым куполам в красно-кирпичном овале.

Нельзя было медлить. Плана не было, но была осознанность опасности. Куда себя кинуть, как поступить часом позже, в миг сей, — про это Удальцов не знал. Но знал, что нельзя медлить, что его туман был для кого-то не туманом, что его уже включили в свой план те, кто затеял опасную, кровавую игру. Началась она, ее не остановить. Уже убийство свершилось. Для чего? Понять бы! Кому выгодно? Дознаться бы! И раньше, не когда будет поздно, — на миг хотя бы до, а не позже. Гон начался, условия боя были ему неведомы, расклад сил, эта самая диспозиция была ему неведома. Зато ведома была кому-то другому. Врагу, врагам. Что затеяли? Зачем? Надо было прознать, опередить. Времени было в обрез, а туман был густ, местность для боя не просматривалась. Что ж, на ощупь пока. Как это, у великого полководца? Что-то про то, что надо ввязаться в бой, а там поглядим…

— Сразу сейчас перевезем их, — сказал Симакову Удальцов. — Но квартирку не покидать. Надо там наших ребят угнездить.

— Засада?! — напрягся Симаков.

— Она.

— А что, идея, — похвалил Симаков. — Могут и подставиться.

— Могут, если с умом действовать.

— Ума нам не занимать, — сказал Симаков, рукой тронув локоть шефа. Мол, ум-то вот где, а мы, что ж, мы подсобим.

— Катим на Соломенную, — сказал Удальцов. — Там машину и припаркуем. Там у будки телефонной мой «жигуль» дремлет. Вот в него и пересадим Дануту. Ты, Юра, рванешь с ней по своему адресочку. А я взойду в дом, побуду там какое-то время. Машина моя будет торчать все это время у подъезда. Так вот и начнем наш финтеж.

— Как в кино, в боевиках, — сказала Данута, заглядевшись на своего Вадима. — Какой-то прямо Джеймс Бонд. Но, конечно, красивее намного.

— Считаешь? Верно, влипли в боевик. Но не в кино, а в жизнь. Там, в боевике этом по жизни давно пребываем, между прочим. Или не заметила?

— Заметила. — Она коснулась пальцами, оберегая, его плечо. — Но почему-то мне кажется, что попала в сказку. Почему, Вадик?

Он не ответил. Руку на ее пальцы положил, задумался. Москва мелькала за стеклами машины, нарядная, новая, но и старая, как барынька в годах, надумавшая пойти в гости. Принарядилась, щеки нарумянила, но годы, годы…

— Сказка какая-то, просто сказка, — шептала Данута, вглядываясь, но и с Удальцова своего не спуская глаз, вбирала его в эту сказку города.

Симаков молчал, ужав тонкие губы. Отрешенно сидел. Так и домчались, проскочив Москву, до иногородней почти Соломенной Сторожки, где лес был рядом, где тишина царила.

— Что за Сторожка такая? — спросил Симаков. — Кого сторожила?

— Лес, поля, как думаю, край Москвы, — сказал Удальцов. — Подкатывай вон к тем «жигулям», — велел он водителю. — Данута, проскочи за моей спиной. Шмыгай! — Удальцов вышел, распрямился, поширился, отводя дверцу «жигуля». А Данута ловко скользнула за его спиной, в прятки так девочкой играла. Шепнула горячо, азартно:

— Как в кино, нет, как в прятки когда-то. Играем, да?

— Быль это, взрослая быль, девочка, — сказал Удальцов. — Пригнись. Юра, вези. А я в дом подамся. Надо еще Николая с Ниной перекантовать. Часок-другой у нас еще есть. Звони только из автомата. Сюда, в Сторожку, отряди ребят самых-самых. Они станут выслеживать, а мы станем выманивать.

— Наука! — одобрил Симаков, становясь строгим и важным.

— Ну, с Богом! — Удальцов кивнул Дануте. Тоже стал строг лицом, медленно пошел к дому, нарочно всем себя показывая, прямо и важно ступая, чтобы углядели его, нарядного, важного, чужого здесь. Его и углядели. Углядывателей и тут было больше чем достаточно. В прокуратуре одни приникали к окнам, здесь — другие. Люди — что там, что здесь. Смекающие, понимающие, завидующие. Вон той машине призавидовали, что