Риск - Лазарь Викторович Карелин

запах-дух. И все в нем и было — за скриплыми резными дверцами. Даже и икорка сверкнула черно на широком блюде. И семга красно высунулась. Буфет-то был древний, но подновленный, в него был врезан холодильник, вставлен, бело всунут, как зубы новые в рот старика.

Выпили все по рюмочке, но Нина свою рюмку накрыла ладонью. Вот так, в этих старых стенах, оберегалась женщина, чтобы родить нового человека. Уже для двадцать первого столетия. А там что будет?

11.

Кладбище было из первых на Москве. Ваганьковское. Тут не было уже свободного места. Но только не для богатых, не для тех, кто может отвально заплатить. Еще недавно тут втесняли знаменитых покойников, по звонкам сверху, по приказу. Нет, а теперь лишь за деньги. Звони не звони, а денежки гони. Вот тогда… Симаков Юрий с кем нужно не торговался. Отвели место. Нашлось. Потеснили кого-то из усопших.

Перед воротами кладбища, заходя и на соседнюю улицу, встали, часто нос к носу — не понять, как и разъедутся, — машины, машины, машины. Были и из тех, что кричали за хозяина о его богатстве, престиже, всевластии. «Жигулей» там не видно было.

Знатный провожался покойничек. Нет, не герой, министр даже, не власть официальная, а человек при власти денег, властитель и победитель в жизни реальной. Этим победителем сейчас был убитый подло у своего дома, один из директоров некой фирмы сбытовой, некий Василий Блинов. Как говорят, из бывших «альфовцев». Силовик, словом. Достали. Подкараулили. Всадили пять пуль.

Где сбежались машины, в просветах между ними, торговали цветами. Много было цветов, пышные и дорогие были букеты. Странное зрелище, когда так смешиваются машины и цветы. Не на свадьбе ли гуляет народ? Не побахвалиться ли съехались? Может, и дела какие-то свои сладить, повидав нужного тебе, нужного ему. Может, что и разведать. Скорбь тут не воцарялась. Тут было душно от моторов, сильных, притихших, но горячих. Тут было душно от цветов и тоже сильных, изнывающих. Тут, над кладбищем, над этой ухоженной церковью Воскресения, небо июньское приспустилось, дабы с небес повидней стало, а как тут люди ведут себя, что тут у них на лицах. С небес, даже с небес, невозможно было прознать, а как тут у людей в душах.

Лица у всех, едва вступали в арку ворот, становились благостными. Не шутка, смерть каждому грядет. Себя жалели, про себя задумывались в первый же миг. Лица были на уровне. А вот души?.. Не понять было про души. Входя, переговаривались люди, иные и пошучивали о чем-то, скорбность быстренько водворив вместо улыбок. Все больше молодой народ валил на похороны. Сильноплечие мужчины, красивые и нарядные дамы. Это был тот самый состав скорбящих, который и должен был быть, раз хоронили бывшего спортсмена, сильного парня.

Многих Удальцов знал в лицо, многие знали его. Почти все знали. Тут случайных людей не было. Прощаться пришли свои со своим. И себя своим же продемонстрировать, что вот, явился, в скорби вот.

Вадим Удальцов шел сам-один. Симаков позади шел, соблюдая дистанцию. Тут блюли дистанции. Даже если не знать, кто да кто взошел, можно было угадать, что вот этот из первых, а вот эти из его свиты. Как при ином дворе царском. А что, тут и шли, если не цари, так царевичи, князья, графы и маркизы новой жизни. Сильные выступали.

Народу съехалось много. Хоронили славного парня, из своих и по делам и по сути, припоминаемого каждым почти в собственной жизни. Дела делали общие, дружили, пили-парились. Эх, Василий, друг дорогой!

На ступенях церкви Воскресения, как встарь, как в фильмах про былое, толпились нищенки и нищие. Тут был их бизнес. Они зыркали глазами, кому как подают, толкались даже, тесня друг друга, чтобы и для себя поиметь, им подавали щедро, проходя, входя в храм, щедро. Крестились набожно, хоть и неумело, а деньги доставали умело, ощупью пальцев лишнее не выхватывая. Но щедро наделяли нищих, и этими подачками бахвалясь.

Вадима Удальцова пропустили, знали, что он заглавный для убитого человек. Ну, после жены и двух мальчиков, согнувшихся на скамье у гроба. Жена была в черном. И лицо у нее было в скорби, не притворялась — она не притворялась. Разные ведь случаются вдовы. Глядишь, и она угодит в версию прокуратуры. Наследница. И не так уж мало наследство. Василий Блинов был в доле совладетеля фирмы Удальцова. Процветающей фирмы. Удальцов сам уже не знал, как он процветает. Шло дело. От него многое не зависело. А от Василия Блинова, когда шеф был в больнице, а Симаков был рядом с шефом? Ну, Василий Блинов тоже не один управлять остался. Вон они, соуправители, в черных великолепных костюмах, с бабочками в крап. Научились, переняли с заморщины обряд прощания по первой, так сказать, категории.

Священник еще не появился, шло последнее прощание. Удальцов подошел к вдове, склонился к ней, слезами ее высолив губы.

— Маша, прости…

— Знаю, в тебя стреляли, и в тебя тоже. — Она приняла его, потому и приняла, что и в него стреляли, в него тоже. Она поцеловала его ответно, веря ему, доверяя ему, вверяясь ему. И сыновья ее, Василия Блинова — вот лежит в гробу, в цветах утоп, — и сыновья к нему сунули свои головы, веря, доверяя, как к родному, приникнув головами, русыми и несчастными. Постояли так, соединившись головами, щеками. Свои! Родные!

— Я поквитаюсь, Маша, — шепнул Удальцов, соленые ощущая слезы на губах, эти даже горькие слезы.

— Сделай это, Вадим, прошу тебя. Сумеешь?

— Должен.

Он отошел от вдовы. Кто-то тихонько тронул его за локоть. Оглянулся быстро. Это была Данута.

— Я же говорил, чтобы не приезжала сюда, — сказал ей, радуясь ей.

— Да, говорил. А я вот здесь, Вадим. А где мне прикажете быть в такую минуту? И Коля с Ниной тут. А как же.

— А если, как на Котляковском, тарарахнет?

— Если да если. Зачем я, скажи, с тобой в Москву прилетела? Зачем?

— Хорошо, хорошо. Я и рад, что пришла. А все же, простись, и к выходу.

— Цветы ты положи. — Данута протянула ему цветы.

Где сумела достать такие? Это были полевые цветы, маленький букетик полевых подмосковных цветочков желто-красно-лиловых. Такие лишь старухи дряхлые у входа продавали, теснимые фирмачами цветоторговыми.

— Спасибо тебе, Данута, угадала, спасибо. — Удальцов взял букетик, поднес к гробу.

Все в близости от гроба замерли, углядев эти российские цветы в его руке. Распоняли все, что верно, такие цветы тут и надобны. Распоняли, умилились, подобрели.

Положил букет к рукам скрещенным, склонился к лицу