Риск - Лазарь Викторович Карелин

Вадима Удальцова. Бизнесменом стал, но солдатом остался. Солдатом кровью. А кладбищенские пределы и раньше в его солдатской жизни бывали, ну, в Африке. А какая разница? Посвист пуль везде одинаков. И вдруг вот шарахнулась стайка птиц, угадавших, что надо отлетать отсюда, — из опасности в безопасность. И опять проклятый холодок в спине возник. Интуиция? Предчувствие? Приметы вот какие-то? Но если прокурор, сын секретаря райкома партии, но внук попа специально прикатил на похороны, чтобы предупредить, посоветовать не появляться на поминках в ресторане, то вот и на кладбище этом в крестах было как-то опасно по-фронтовому. Всякое могло произойти и тут, где есть где укрыться снайперу, киллеру. Как это?! Почему!? Не кино же, жизнь проистекает. Но как в боевиках. Убит Василий Блинов. Ты убил гада-волка. Гад-волк тебя подранил. Или не кино? Или не жизнь?

Вспомнил себя былого, а, впрочем, недавнего. «Альфовец» Вадим Удальцов. Как-то мигом телом вспомнил, перегруппировался разом, нет, сгруппировался. Пошел, выстилая шаг. От дерева к дереву перетекая. Плечо заныло и отпустило. Не до него. Смотреть стал зорче, принюхиваться даже стал.

Все было тихо на задах могил, мирно, как-то даже благостно. Везде пестрели лейки для полива. Привядали везде отслужившие букеты. И солнце светило приветливо, застыло небо милыми барашками. Голоса где-то за деревьями слышались, кудахтанье поливальщиц. И уже совсем издалека город монотонный, не страшный насылал гул. Там помахивали своими жезлами стражи порядка. Пора было и себе отмахнуть жезлом, воззвать себя к спокойствию.

И вдруг услышал странные шаги, приволакивающие шаги. Стон чей-то ударил в уши. Знал Удальцов, что это за звук такой, когда боль вырывает его из человека. Кинулся, пригибаясь, на стон. За кустарником, за поникшей плитой, совсем рядом от него продвигался человек, хватаясь руками за ветки. Молодой, явно хлипкий паренек, в джинсах в обтяжку, с повисшей на левом ухе серьгой. В рубахе на выпуск, разрисованной под ирисы Ван Гога. Испуганные уставились на Удальцова глаза, слезы ползли из них. И синел, растекаясь по лицу, удар, будто Ван Гог махнул кистью и по лицу этого парня. Серьезно побитого парня, губы у него кровоточили от жестокого удара.

— Кто тебя? — подхватил избитого Удальцов. Поспел, тот уж падать начал. Доверился, повис на руке Удальцова, захлюпал, как маленький.

— Какой-то человек со скрипкой, — цедить начал побитыми губами. — Я его раз только щелкнул. Сюжет. Философское нечто. Человек со скрипкой среди могил. А он вырвал аппарат и ударил в лицо кулаком. А потом ногой ударил. Я — что? Упал, конечно. — Паренек пребывал в горькой обиде, в недоумении. Не так больно было ему, как было обидно, непонятно. В невероятность угодил.

— Со скрипкой, говоришь? — Удальцов встряхнул парня, возвращая в действительность.

— С футляром скрипичным. Я бы его попросил достать инструмент, был бы человеком. А он ударил. Взбесился, как волк, нет, как шакал. Хуже! Описать не могу, а снять не успел. — Паренек вскинулся, припоминая, ужаснувшись: — Он же мой аппарат уволок. Вырвал и побежал! Грабитель! На кладбище! Вот такие порядки у нас в стране! — Поник парень, повис на руке Удальцова, бормоча побитыми губами: — Широкоформатный… Голубая оптика… Два года копил на оптику.

— Это не грабитель, парень, — сказал Удальцов. — Как тебя зовут?

— Дима. Фотокорреспондент «Московского комсомольца». Лауреат, между прочим, московского конкурса. — Как было не похвастаться?

— Это не грабитель и не скрипач, Дима. Это был снайпер. По мою душу, между прочим. — Удальцов вроде тоже похвастался. — Ты, Дима, спугнул моего убийцу. Ты, Дима, спас мне жизнь.

— А вы кто? — воззрился паренек. И сам догадался, азартно распрямляясь:

— Вы тот самый президент АО «Путеец» Вадим Удальцов?

— Почему тот самый?

— Меня шеф послал самолично на кладбище, чтобы именно вас щелкнуть, если что.

— Что?

— Если вас станут убивать тут. Охота пошла на ваше АО. Шеф велел рискнуть, щелкнуть. Он у нас сам-то бесстрашный. Слонов в лоб с близкого расстояния бьет. Тридцать тысяч долларов за лицензию. Друзья у него в Индии. Миллионеры, между прочим. Охотники на крупную дичь. Он мне сказал, что посылает за судьбой. А меня измордовал паршивый скрипач.

— Не скрипач, я же сказал. Тебя снайпер, убийца ударил. Считай, что началась твоя судьба. Спас вот меня. Это тебе не слон на мушке у десяти егерей. Ты герой, Дима, спаситель мой.

Смешно вдруг стало Удальцову, да, стал в смех вступать. Рассмеялся даже. Его вот «заказали», снайпер уже на кладбище обосновался, спрятав оружие в футляре скрипичном. Наверняка сильного боя оружие. Такое самое, возможно, с каким выходят на отстрел слона, уплатив тридцать тысяч за лицензию. За него могли и побольше посулить. Или не смешно? И этот паренек с серьгой в ухе, которому велено было щелкнуть убийство, — или не забавно все это?

— А все же ты мне спас жизнь, Дима, — все посмеиваясь, говорил Удальцов, увлекая парня за собой. — Пошли, проводим Василия Блинова. Мне ли страшиться, когда ты со мной?

Они миновали тылы надгробий, вышли к свежей могиле, куда уже стекался народ. Речей говорить не стали. Хоронили злодейски убитого. «Отомстим!» — в одно слово вместились бы речи.

Уже стал ритуал возникать, когда провожали убитого по заказу. Ритуал молчания, стояния у гроба с ужатыми губами. Не к словам, а к отмщению настраивались.

Важно, медленно плыл над головами гроб. Он был из самых дорогих. Вот и в Москве стали изготавливать гробы, как если бы хоронили миллионера — а что? — и главаря мафии. Раньше, недавно еще, в таких гробах хоронили членов Политбюро. Теперь хоронили Василия Блинова. Кто он был все же? А заместителем Вадима Удальцова, президента АО «Путеец». Чем там занимались — в этом АО? Торговали всего лишь, используя льготы, это так, были льготы, какими наделяли спортивные сообщества, дабы расцветал в стране спорт. Но льготы портят людей.

Перед могилой выстроились парни в краповых беретах. Такие береты можно было заслужить лишь в бою. Они и были из боя, эти парни, ужавшие в сильных пальцах автоматы, не новенькие, потертые в войне.

Симаков суетился, командуя всем тут. Был он тоже из обученных для войны. Сейчас хоронил друга, обученного для войны. Какой войны? Где? Не стоит вникать, не стоит укорять. Война сама по себе — укор. Но, может, потому и стреляют в стране, будто бы живущей в мире, что научились стрелять, убивать? И не где-то там, а у себя дома. Потому и Закон никак не устанавливается, что научились молодые стрелять в молодых. Да и во всех остальных. Если не по-ихнему, то и пулю в лоб и в