Риск - Лазарь Викторович Карелин

рюмка, счастливый обладатель?! Нет, я не стану поминать, кого не знал. Я отдельно выпью. За вас, Анна Сергеевна, за Россию в вас! — Доктор вскинул руку с ужатой в пятерне рюмкой. Вскинулся его круглый живот, вскинулась бородка клинышком. Но был доктор сейчас не смешон, а красив в порыве. Он выпил, яркогубо, златозубо просияв. Мотнул головой, отказываясь от закуски, ему на вилке поддетым куском семги. — Нет, никакой еды! Душа не закусывает!

Рюмка за рюмкой, все сразу захмелели, ибо хотели захмелеть. И только Данута, странно все поглядывала на своего Вадима, страшась и не разумея. И не пила. Не пила и Нина, ладонь положив на живот.

Странный дом. Странный доктор. Странные дела какие-то, когда его Вадима отловить пытаются какие-то убийцы. А он и сам кинулся мстить. Странная Москва.

— Тебе как тут? — шепотом спросила она Нину.

— Хорошо, но странно, — шепотом же ответила подруга.

— И мне так же. Хорошо… Но… Странно… Что будет, Нин?

— Заводи ребеночка, как я. Да ты вот и не стала пить. Уже надумала?

— Не знаю. Страшно. Вадима не удержать.

В маленькой комнате, но тоже странной, с казарменной стойкой у стены, для винтовок стойкой, где и были угнездены причудливо-хищные, наиновейшие стволы, в комнате, где под потолком ярко горели сильные лампы, а окон в комнате и вовсе не было, — вот в этой странной комнате оружейной профессор стал делать Удальцову перевязку.

Данута взялась профессору помогать. У того в чемоданчике все было, что нужно. Чемоданчик был докторский, стародавний, порыжелый, но когда раскрыл себя, обнаружил наиновейшие хирургические инструменты, яркие и броские этикетками коробочки лекарств, бинты в упаковках, как если бы то были не бинты, а некие пестрые — птахи. Руки у профессора, толстые и короткие его пальцы, птицами замелькали. Живо смотал с плеча Удальцова бинты, не дозволяя ему даже поморщиться. Мол, ты ли не мужчина, не воин. Приговаривал, сматывая:

— Как на собаке! Как на собаке! — Глянул на Дануту. — Вам сильно повезло, хорошая моя. Этот ваш Удальцов, сильнокровный, свежекровный. И смотри, ему даже не больно. Ухмыляется, мерзавец. Повезло, повезло вам, родненькая вы моя. Советую… — Не досказал, его и так понять было нетрудно. Подвернул бинт, увязал крепко. Скомандовал, завершив работу: — Дима, рюмку мне! И себе! Сейчас твоим личиком займемся. Шрамик какой-никакой я тебе сохраню. Гельдербергские студенты специально фехтовали, чтобы морды у них были бы со шрамами. Мужественность им была нужна, хотя мужественность у мужчин не в шрамах затаивается. Слыхал, шеф у тебя охотник на слонов. Красивый мужчина, умный, но вот с проблемами. А у тебя как с этим? Ладно, тащи штоф, парень. И рюмки для меня и других. Выпьем, и еще дам тебе совет, возможно, и основной.

Дима кинулся в столовую, мигом вернулся, неся бутыль шершавого стекла, а в ужиме пальцев рюмки. Сам и начал разливать из бутылки, входя в азарт старого кудесника, который был пьян, да умен, да умел.

Мужчины взяли рюмки, стали ждать основного профессорского совета.

— Насчет женщин, хотя при женщинах не следовало бы, — важно заговорил профессор. — Скажу, секрета особого нет. Так вот, женщины про себя мало что знают в ответственный момент. Женщина не думает, а вверяется. Вот ты, парень, и лови момент. Всего лишь момент. Учти, потом, если момент упустил, женщина размышлять, прикидывать, даже считать начинает. И тут наверняка тебе откажет. Лови момент, Дима! Поехали! За момент заветный!

Профессор выпил, закинув бородку, и сразу занялся лицом Димы, ловко уклеил пластырем крест-накрест. Дима вскрикнуть не успел.

Оттолкнув ошалевшего паренька, профессор ходко пошел к стойке оружейной. Спросил, погладив прельстительные стволы:

— Что, Вадим Иванович, иначе не получится? Мирным, так сказать, путем? Или наша Россия не настрелялась? — Вдруг поник профессор, достала его водка. — Отвезите меня домой! — приказал. — Больше я вам не понадоблюсь. Разве что полевой госпиталь развернете тут… — Он вышел, ковыляя, из комнаты, бормоча: — Как на собаке, как на собаке!

Профессора проводили, усадили в громадную машину. Усевшись, он важным не стал на особицу, он сам по себе был важен, значителен, таким всегда был, даже и сейчас, подвыпив. Важным и отбыл, сказав на прощание:

— Берегите себя, ребятки. Вы нам, ну, России, еще понадобитесь.

Укатила машина, изумляя тихую улочку. Все вернулись в дом, к зеленому чудо-буфету. Задумчиво шли, вникая в слова старика.

14.

После гибели мужа Данута ни разу не была в Москве. А раньше, уж два-то раза в год, обязательно сама себя отправляла в «командировку к Пушкину». Вся Москва, все в ней заботы и развлечения, как уяснялось потом, когда возвращалась домой, были «командировкой к Пушкину», к его в салатный цвет выкрашенному дому на Старом Арбате, где он был осязаемо счастлив, сам изумлялся своему счастью, себя ставя много ниже той юной красавицы, которая позволяла ему себя любить. Наталья его, надо думать, еще многого не умела понять, самопознавалась еще, но Александр Сергеевич, действительно не шибко казистый, он-то был в России главным ведуном, прознавая души людские и свою даже собственную душу. И он был счастлив в этом особнячке на людном Арбате, где жили лишь два человека, для него лишь двое — на всей улице, в этом доме, во всей Москве. Он и она, если не считать мелькания лиц, не слышать почти гула голосов вокруг. Это и было счастьем, оглохлость ко всему иному. Лишь юная женщина, загадочная, как всегда бывает загадочна красота, была его всем. Он рад был незоркости ко всему вокруг, глухоты к словам людей вокруг, обычно такой вникающий в слова, такой пронзительно зоркий.

Вот к этому дому на Арбате, где выпало на долю Пушкина счастье, влекло Дануту. У нее был почти такой же дом в Трехреченске. Там он был заметней, хотя был меньше московского. Свой музей Пушкина она старательно подстраивала под московский, так же в салатный цвет укрыла, такой же почти балкон ажурный велела сплести из ажурных же прутьев железных. Все меньшим было, но таким почти, почти, почти… Копия — всегда обречена на «почти». И Данута приезжала, чтобы схватить в память глаз еще что-то от настоящего, от оригинала, чтобы перенести к себе, в свой Пушкинский дом, чтобы и там померцало счастье Пушкина.

Счастье поэта — ведь это и было главным экспонатом его музея.

А вообще-то, дом был пустоват, без мебели. Так и должно было быть. Пушкины совсем недолго здесь жили. Сняли этот дом после венчания. От них тут ничего не осталось, когда съехали. И не следовало заполнять эти комнаты