Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Больно ты щедрая стала, — сказала Нина завистливо. — При Геннадии прижимистой была.

— При Вадиме я, Нина, теперь при Вадиме. А он у меня размашистый. И разве это большие деньги, что за щенка, что за картину?

— Как для кого, — сказала Нина, щеночку своему отдав палец. И он стал беззубо этот палец покусывать, в любви объясняясь своей хозяйке. — Знаешь, а я уже полюбила его.

— В том-то и дело.

Они шли мимо, но и внутри праздника на этой улице, где киоски разукрашенными ладьями плыли по стрежню Арбата и казались купеческим караваном, прибывающим к ярмарочной пристани. Цветные тенты казались парусами, их надувал ветер.

Шли — и вот Дом Пушкина. Будто грянул. Не велик был размерами, всего в два этажа. Напротив дома большие возносились, по бокам дома большие возносились. Но этот, уютно салатово-голубой, с кружевным из железных завитков балконом, с входом со двора, — этот скромный дворянский особняк, сдаваемый при случае, как был сдан молодоженам Пушкиным, а этот особнячок приметен почему-то был на всю улицу, от Смоленской площади, как хватало глаз, до театра Вахтангова, и дальше, дальше, до самой Арбатской площади, что по левую руку, что по правую. Потому что это был дом, где остановился с молодой женой Пушкин? Да разумеется. Иные и не знали, иностранцы, скажем, что это за дом. А все же и знали, даже и иностранцы. Как-то прознали, в рекламе углядели. И шли, приближаясь к салатовому особняку, что со Смоленской, что с Арбатской, примедляя шаг, подступая, как если бы подходили к храму. А этот дом и был храмом. Любви, счастья, той краткости в жизни, когда человек пребывает в радости.

Данута побыстрей пошла, подалась вперед. В руке держала картон, как-то так, как икону держат. Подошла. Дом был в строительных лесах. Но ремонт заканчивался, фасад дома был уже открыт глазам, а вот ворота были перегорожены бетонной глыбой. И надпись повисла на железных воротах: «Закрыт на ремонт».

Данута остановилась перед бронзовым овалом, где был в профиль отлит Пушкин. Прочла вслух, что там было начертано, делясь с Ниной:

— Он жил здесь с начала февраля до середины мая 1831 года. — Данута возвысила голос, он у нее вытончился: — Не могу понять, всякий раз протест в душе, а почему он лишь упомянут сам — один, без своей молодой, прекрасной жены? Потому ведь и счастлив тут был, что жил с женой, с женщиной, которую любил. Или не заслужила, одарив поэта счастьем?

— А ты пойди и спроси, — сказала Нина.

— Не в первый раз тут, а не спрашивается.

— На ремонте музей. Теперь и спроси.

— Пожалуй, теперь и спрошу. Пошли!

Данута быстро пошла вдоль дома, где и еще одна доска-надпись гласила, что Пушкин тут жил с середины февраля до середины мая в 1831 году. И опять, сам-один, выходит, жил-поживал, хотя почему-то был счастлив. Сам-один в счастье пребывал? А женщина любимая? Что поделывал бы он тут, если был бы в одиночестве? Писал бы стихи, если бы для стихов был бы снят этот дом. Он был снят для любви, в том-то и дело, что это было особое место на земле у Пушкина. И не случились бы иные великие стихи, если бы не было этого домика в салатный окрас, этих от февраля до середины мая дней.

У входа в дом стояла пожилая женщина, строгая наперед.

— Ремонт же! — издали сказала она, загораживая собой вход. — Читать вы умеете?

— Да, прочитали вот, — сказала Данута, смело вшагнув за бетонную плаху. Картину так и несла, как икону, прижав к груди. А на картине, хотя и мал был картон, а все же многое сразу можно было углядеть. Чуть ли не иконой и была, если икона окликает душу. Крутой берег… Вдалеке, будто в небе, в один купол бедная и строгая церковь… Какая-то такая, окликающая, напоминающая… И тихое течение реки… Деревья склонились к воде… Все. Родная сторона — вот и все.

Вгляделась привратница в этот картон в руках Дануты, подобрела лицом, разглядывая. В Дануту заодно вгляделась. Эта молодая, красивая женщина, одетая по-богатому, но не хвастливо, а еще с кольцом-пластиной в три крупных брильянта, заметно крупных, — эта женщина, только что купившая на развале арбатском картинку, этюдик, окликнувший душу, могла смело взять да и переступить бетонный запрет. Таким многое можно, в них смелость живет.

— Но в дом не пущу, — сказала привратница. — Паркет лаком покрывают. Ремонт, словом.

— Я тут много раз бывала, — сказала Данута. — Мне бы только глянуть, хоть с порога. На трогательные эти колонны в прихожей, на лестницу с легкими ступенями. А вы — кто? Я вас не помню.

— Недавно тут, — сказала женщина. — Заканчиваю докторскую диссертацию.

Это была не привратница, это была без пяти минут доктор наук, где наукой был Пушкин. Староватая, одетая во что-то скучное. Но про Александра Сергеевича наверняка знала все. Конечно, на свой скучный лад.

— Собиралась спросить, да не решалась, — сказала Данута. — Но теперь, раз вы доктор наук, спрошу. Скажите, почему на досках бронзовых на фасаде не упоминается Наталья Николаевна? Пушкин-то тут не в одиночку был счастлив.

— Но, милочка! — Доктор наук просто взвилась. — Вам бы следовало знать!..

— Я знаю. А что я знаю? Что он любил безоглядно свою Наталью? Разве мало этого? Что еще больше этого?

— Хорошо, войдите в прихожую, — вдруг смягчилась пушкинистка, почти доктор наук. — Ваша постановка вопроса имеет резон.

И Данута вошла, переступила порог. Глазам открылась лестница, взбегающая в сломе вверх. Ступени были пологими, легкими. По ним можно было пробежать даже босиком, — это была домашняя, уютная лестница. И сбоку, по левую сторону от лестницы, стояли тонкие, без величавости белые колонны. Как в театре, в опере «Евгений Онегин», в усадьбе, где жила Татьяна. Театр взял их отсюда, из этого дома. Может, и музыку отсюда взял композитор?

— А у тебя в музее лестница сразу взбегает, — сказала Нина, следуя за Данутой. — И она шире гораздо. И там у тебя портрет Адама Мицкевича над лестницей.

— Что за музей? — заинтересовалась пушкинистка. Глаза у нее загорелись. Не такая уж и старая была…

— Это наш музей Пушкина, ну и отчасти Мицкевича, — сказала Нина. — А она, — Нина корзиной со щенком указала на Дануту, — учредительница и директор.

— Учредителем был мой прапрадед, — сказала Данута. — Музею сто лет.

— В каком же это городе? — спросила пушкинистка, вытянувшись, как перед броском.

— За тремя реками, за порогами, в самой-самой тайге, — сказала Нина, явно заважничав. И ее щенок подал тоненький голосок, обживаясь в доме, где жил