Риск - Лазарь Викторович Карелин

Удальцов окончательно решил оставить при себе бойкого паренька-журналиста Диму. Парень ему приглянулся, вострый, московский паренек. Да и не зря же его держал в своей газете один из главных на Москве новостивец. Паренек был из тех, кого, подучи лишь, можно человеком сделать, каким-то там новым разоблачителем. Из тех, кто уже пребывают в обличительном азарте, обличая с риском для жизни. Да и имя у него было то самое, какое было у славного корреспондента все той же газеты, который, идя по следу, наивный и доверчивый, раскрыл в редакции у себя на столе подлый чемоданчик и был разорван на куски.

Удальцов решил приглядеть за Димой-два. Парень все же спас его от снайпера. Сослепу, но все же, все же. Славный паренек, жаль его стало. А может, если жаль, так и гони его от себя? Но человек не умеет так уж четко все распонять. Особенно такой, как Удальцов, человек риска по судьбе.

Резон явный, журналист мог полезным оказаться. С фотоаппаратом в руках, в должный миг. Иметь при себе фотографа, к тому же московского разлива паренька, к тому же из популярной газеты, резон тут был.

— Беру тебя на работу, — сказал Удальцов Диме, приобняв здоровой рукой. Принял решение. — Спасителей всегда берут на работу. Добрая традиция. Две тысячи долларов хватит?

— В год?

— В месяц.

— Как это? — Но Дима недаром был московского разлива, тут же опомнился, сокрыл изумление, стал сразу щеки надувать. Побитая щека кривовато надувалась. — При условии, что я буду введен во все моменты вашей драки, — сказал важно. — Мне нужны кадры на обложку, нужны моменты, так сказать, истины. Кстати, а где обещанный аппарат?

— Будут тебе моменты истины. А аппарат я тебе прямо сейчас предоставлю. Где-то в этом доме валяется отличная камера. Пошли поищем.

— Кстати, что тут за дом за такой? Какая-то хаза из фильма про банду на Пятницкой.

— По фильмам и зажили, Дима. Скрипач этот на кладбище разве не из боевика? Не подвернулся бы ты, я бы сейчас в реанимации находился.

— Две тысячи в месяц, — повторил Дима, забывшись. Завораживала его сумма в зеленых. А как с налогами? — напрягся он.

— Чистыми, как у министра.

— Их не отлавливают. А нашего брата хватают.

— Иногда и их отлавливают. Да ты, смотрю, уже стал мыслить как богатый. Отловят, не отловят — это нам мешает спать.

— Две тысячи зеленых в месяц — это сумма, господин Удальцов.

— Согласен.

— Если, конечно, не дурить меня вздумали.

— Пошли, поищем аппарат.

— И я с вами, — сказала Данута. — Погляжу, что за домик. Вадим, не твой основной дом, где ты живешь, так ведь?

— Так ведь. И в основном нечасто бываю. Живу на даче. Жил. Украдкой туда пробрался, вернувшись. Такие дела, Данута. И тебе на твоей Соломенной Сторожке нельзя жить. Вот с кем ты в Москву прикатила. Может, назад, к бабушке отправить?

— Нет, Вадим, мне здесь побыть хочется. С тобой, представь, рядом.

— Это любовь, чувство вполне понятное, — сказал Дима. — Цените, шеф. Можно, я вас шефом буду звать?

— Валяй. Ты какое кино решил тут поглядеть? Наше, американское, индийское?

— В нашем — мрак. В индийском — сопли. Давайте американское крутить. Чем вы не Сталлоне, шеф? Даже лучше. Верно, Анна Сергеевна?

— Много лучше.

— Любовь, любовь имею честь наблюдать, — сказал Дима, важно покивав. — Мне бы камеру. Снимать тут и снимать. Кстати, а пистолет мне не выдадут? Или там помповое ружьецо?

— Кстати, нет.

— А мне? — спросила Данута, забыв улыбнуться.

— Ребятки, мы не играем, мы — живем. — Удальцов обнял Дануту. А Дима приткнулся к ним. Так и тронулись в глубины бывшего купеческого дома, для большой и мирной семьи жилья. А ныне тут что было?

Нина и Николай сопровождали их. И все оглядывались, дивясь. Что за дом? А самый что ни есть московский, но из былого, когда тоже хитро доводилось жизнь плести, но все же не так хитро, как нынче вот.

Дом этот, открывая себя, в тайну вводил. Зачем понадобился Удальцову и его парням? Что они тут делали, притаиваясь? И вообще, что за тайны в простом деле торговли, хоть там чем-то и не совсем благостным, если говорить о товаре? Купили, отвезли, продали, что-то нажив. Вот ведь и все. Проще простого. Но нет простоты, какие-то ходы-выходы ищут люди. Время хитрое.

— Как уцелел такой?! — подивился Дима, когда Удальцов ввел своих спутников еще в комнату и еще затем в комнату. Старина тут сознательно уберегалась. Иконы были на извечных местах. Мебель была тяжелой, несдвигаемой, угловатой. И стены, хоть их укрывали истертые ковры, проглядывали бревнами, срубленными для этого дома купеческого в том лесу, которого уже нет на свете, извели в прошлом столетии.

— Музей какой-то! — дивился Дима. — Мне бы аппаратик! Снял бы тут все!

— А зачем это все твоему разбойнику пера? — спросил в усмешку Удальцов. — Какую бы подпись дал под фотографиями?

— Я-то?.. — Дима задумался, не находил названия. Данута подсказала без улыбки:

— А это разбойничье гнездо, Дима. Хаза, как ее еще называют в кино. Гляди-ка, мой — ты мой, да? — муженек, как оказалось, настоящий разбойник. У тебя, Дима, в начальниках разбойник пера, у меня, Дима, в мужьях разбойник по бизнесу.

— Наконец-то догадалась, — сказал Удальцов. — Нет, Данута, я мирный гражданин, законопослушный. Но я живу по нынешним установлениям. Захотели создать средний класс? Извольте, я им и стал, средним классом. А тут уж характер мой надо брать на учет. Став средним в миг един, пожелал стать высшим. И — стал. А кто мне в укор? Те, кто крадут возле Президента? Те, кто мухлюют на нефти, на газе, на алмазах, ворочая миллионами долларов? Или, как я ныне, гонят по стране разные всякие напитки? Они гонят, я гоню. Они не лучше меня, пожалуй, что и похуже. Раз вышли на мою компанию, то и похуже. Им все отдай. Кому — им-то? Доискаться даже страшусь.

— Не надо, Вадим, не оправдывайся. Ты не из тех, с кем свою судьбу связал. Я бы за просто дельца темного не пошла бы. Вру, пошла бы. Я — баба, обыкновенная баба, влюбившаяся до потери сознания.

— Снять бы вас сейчас! — вскричал Дима, загораясь. — Влюбившихся до потери сознания избирают в разных там божественных! Вы и есть из божественных! Шеф, где аппарат? Губите меня как художника!

— Верно, Данута, ты хороша во гневе, — сказала Нина.

— Я не во гневе, Нина. Может, в растерянности? Ты-то счастлива?

— Мой Коля не разбойник. Куда