Риск - Лазарь Викторович Карелин

на ремонте. Виднелись подновленные стены за полотном укрытия. Но виднелись и старые стены, как бы подгоревшие. Новое надвигалось на старое. Вся, впрочем, улица, открывшаяся глазам женщин, была из этих ново-старых волн. Приливно-отливная улица, вторившая приливно-отливной судьбе нынешней России.

— Последний раз, когда тут была, толпился народ, — сказала Данута. — Теперь схлынул торг.

— А все же торгуют, — сказала Нина. — Киоски, матрешки рядами. Гляди, картинами торгуют. Не купить ли какой-нибудь пейзажик на стеночку? Только ты, Данута, не выхватывай свои доллары. Я тоже при деньгах.

С корзинкой, где радовался жизни щенок, Нина подошла к продавцу картин, выставившему свой цветной товар у стены ремонтируемого дома. Сюжетики на картинах были все с куполами золотыми, все в древность вникали. Сам художник, а это был наверняка художник — при бороде был, пестро-привольно обрядил себя, — сам творец полотен, в сторонке стоял, издали, как бы со стороны, разглядывая свои творения. Держался гордо, всем видом показывая, что, мол, не стал бы продавать, да нужда побудила. Известно ведь, что за участь у художников, у творцов. Злодейская участь.

Нину этот творец сразу взял в локатор своих зорких глаз. Понял сразу, что эта нарядная провинциалочка может и купить картинку. Вот даже щенка купили эти дамочки. Наивные, глаза распахнули на Москву.

— Данута, погляди, совсем как у нас зимой! — Нина близко подошла к довольно большому полотну, где зима была, снег царил, сугробы горбились…

— Урал? — спросила Нина у художника.

— Родная сторонушка, — загадочно ответил художник. Он подошел, чтобы полюбоваться. — Не стал бы продавать, но… Вам, милая дама, недорого будет стоить, поскольку вы, как заключаю, сугубо нашенская. А то иностранцы какие-нибудь уволокут за океан. Обидно.

Но подошла Данута и убила картину одной фразой:

— Не снег, а зубной порошок на воде, — сказала.

— Как это?! — взвился художник.

— И стены не живут. Чужое все тут для вас, хоть и с натуры.

— Стены, они стены и есть. Может, я с ними враждую.

— Зубным порошком?

Данута отошла от художника, изготовившегося к спору, рот даже раскрыл, оскалившись недоброй улыбкой. Этот умел поспорить, сейчас объяснит, что специально вот так снег изобразил, дабы показать, как нестерпима жизнь, как враждебна неволя стен.

Но Данута отошла, стала вдоль ряда его картинок идти, вглядываясь. Себя осудила, что вот замечание с губ сорвалось. Кто она, чтобы поучать? И не просто ж человеку, художнику все же, вот так взять да и заявиться в базарный ряд. Шла, выискивая глазами, что бы можно было похвалить. От души. Нашла, вроде. Обрадовалась даже. Оглянулась радостно, ладонь протянув к небольшому картону в конце картинного ряда. Это был этюд акварельный, не завершена была картина, для памяти писалась, чтобы потом, в мастерской, отчетливость обрести. Но удалась как-то вот, окликнула акварель, когда небрежно работает кисточка, будто бы сама по себе. Этой небрежной своей самостоятельностью, что ли, и удалась картина, акварель была живой. Жил на крошечном куске картона берег крутой таежной реки, когда хмуро на воде, лес тень наводит, но и привольно, потому что солнце где-то все же рядом, вода свободно себя несет. Узнаваемые места, родные. Не те, что знала, где рядом жила, но и те, такие же почти. Берег высокий, тайга, и где-то совсем в небесах прямится бедный куполок сельской церкви. И живая трава на крутом склоне.

— Вот эту картину я куплю, — сказала Данута. — Хорошо, что не дописали ее. Домыслить себя позволяет.

— Разбираетесь, — сказал художник, все сразу простив этой женщине, обидевшей его только что, но вот и признавшей его, художника в нем. — Но вы из самонадеянных все же. — Художник подошел, сам посмотрел, наново что-то углядев в своей небрежной работе, которую похвалили вот, которая иначе сразу засветилась в его глазах. Не уверен был в себе, изверился, может. И сразу поверил, воспрял духом. Да, торгует картинками, жизнь такая, но все же, все же, а вот из успеха женщина, явилась вот и похвалила. Такая остро умеет глянуть.

— Да, разбираетесь, — повторил художник. — Есть красавицы умные, есть глупые. Конечно, умных совсем мало среди красавиц. Ум — сродни невезению. А вам, гляжу, фортит в жизни. И все же вот углядели. Не по профессии, вы не искусствовед, не похожи. Ум еще сродни таланту. Не знаю, сколько с вас взять за этюдик. Подарить, что ли?

— За щенка мы триста отдали. Живой. И вам триста. Живой этюд.

Данута достала из сумочки — легко выскочили — три зеленых сотни, протянула их художнику, который даже отпрянул от этих для него громадных денег. Из тех был, из не обласканных Судьбой. И за что такие деньги? За самый захудалый кусок картона? Данута сунула деньги — легко проникли — в широкий, отвислый карман куртки художника. А он, художник из бедолаг, в оторопелости пребывал. Брать? Не брать? Унижает эта богачка его, жалостью унижает? А как поступить? Жалость унижала, но деньги-то нужны были. Для них и малевал, себя переступая, сюда вот забрел на торжище. Взял, прижал ладонь к карману. Склонил голову, беря, сказал все же, будто с кем-то довершая спор:

— Вот так и живем.

Данута ему улыбнулась, голову вскинула, мол, не смейте унывать.

— На самом видном месте в доме будет висеть ваш этюд, — сказала.

А что, кто знает, что лучше, что хуже в живописи. Позвала картинка — и все. Душа откликнулась — и все.

— Вы — кто? — спросил художник, а все же как-то ободряясь, распрямился даже, ибо был он художником, мог поверить сразу в себя, как мог сразу в себе и извериться. Сейчас уверовал вмиг, что такая денежная, самонадеянная, явно понимающая дама-красавица не зря отвалила триста долларов, не зря, это уж точно, — не зря. Разобралась, стало быть. А что, Модильяни при жизни одну всего картинку продал за двадцать франков. Или, может, у Ван Гога был большим успех при жизни? А ныне, уж потом, оценило человечество, каких художников проглядело. Случалось, что художника оценивали и при его жизни. Случай! Может, и у него начался Случай? Робкий такой, едва заметный пока. Но, а все же — успех. И эта красивая женщина — и есть начало его успеха.

— У меня лесопильный завод на Западном Урале, — сказала Данута, Я, если по-старому, купчиха. — Она поклонилась художнику, как бы купчиха поклонилась, в роль невольно войдя. Пошла от него, бережно неся кусок картона, на котором жила жизнь.

Нина нагнала ее, шепнула:

— Разбрасываешься, гляжу, долларами.

— А вдруг да нет? Как понять? Вот твой Москвич тебе скоро дороже любых денег будет. Полюбишь. У картины нет цены, есть