Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Так вы из наших? — Пушкинистка приблизилась к Дануте, тронула за локоть, как бы сродняясь с ней. Своя, своя! Вгляделась заодно и в акварельный этюд. — Милый пейзажик, вы зорко его тут углядели. Бывает, у местных мазил, а вдруг да отыскивается нечто талантливое. Сколько отдали, если не секрет?

— Столько же, как и за щенка, — сказала Данута. — А наверх мне не обязательно. Я там много раз бывала. Там у вас пусто почти. Но как-то и наполненно. Сберегите эту пустоту, в ней многое можно угадать.

— Вы и верно наш человек, — сказала пушкинистка. — Как город ваш зовется? Что за музей за такой в тайге?

— Трехреченск, — сказала Нина. — Стоит на реках Каме, Вишере, Колве. Самый край Западного Урала. Не слыхали?

— И там музей Пушкина?

— В этом году столетие его справлять будем, — сказала Нина. — У Пушкина самого двести лет будет, а у его у нас музея — сто. Тоже немало, верно? Поляки ссыльные учредили. Забросила судьба в за далью даль. Наша Данута по материнской линии полячка.

— Так вот почему Мицкевич? — Пушкинистка все моложе становилась, в азарт входить начала, в свой, науковедческий, что-то там вызнающий о великих — о Пушкине, о Мицкевиче. Этим вызнаванием и собственную жизнь можно украсить.

— Они встречались, — сказала Данута. — Пушкин и Мицкевич. Читали друг другу стихи. Переводили друг друга. Иногда будто слышу их голоса. Молодые…

Данута подошла к зачину лестницы, глянула в излом ее, где, а вдруг да мог появиться Александр Сергеевич. По-домашнему, в халате. И окликнуть счастливым голосом: «Натали!»

Почудилось, даже в звуке родилось. Данута отпрянула от лестницы, быстро пошла к двери, оглядываясь, дивясь, прощаясь.

— Напишите! Пришлите проспект! — крикнула ей вдогонку пушкинистка. — Давайте переписываться!

— Приезжайте к нам! — отозвалась Нина. — Летом к нашему городу можно по рекам доплыть!

— А зимой?! — крикнула из дома пушкинистка.

— До Соликамска поездом, а там на санях! — уже из дворика у входа крикнула Нина. — Сто километров на санях, на перекладных! Через самую-рассамую тайгу! Там у нас и медведи не перевелись!

— И там музей Пушкина?!

— Замечательный!..

Нина уже нагнала Дануту, пошла рядом с ней, но оглядывалась, ждала, что ее и еще о чем-то спросит пушкинистка, вышедшая из дома. Не спросила, вскинула руку, прощаясь. Своих обрела, из тайги…

Данута и Нина вышли на улицу, на сутолочный этот Арбат, похожий на приярмарочную реку. Оглянулись еще раз на дом Пушкина, женщина издали им махала, пушкинистка, почти доктор наук по Пушкину. Данута и Нина тоже помахали, прощаясь. Вдруг разом поклонились этому дому, где Пушкин был счастлив. Пошли.

15.

Среди московских новостей, какими жила нынче Москва, и он, Удальцов, президент АО «Путеец», становился новостью, вступал в новость. Уже сплели интригу, где он был заглавным действующим лицом. Убит был его заместитель, хотя всем было ясно-понятно, что целью главной был сам Удальцов.

Зачем убивать начали, выводить на мушку этих парней из «Путейца»? Не потому, конечно, что хапали большие деньги. Не только потому, а вот и потому, а для того, чтобы возникла новая новость, этот вот новостной — словечко народилось — бум, чтобы ниточки протянулись к кому-то еще, кто был сам по себе недосягаем, если не возникнет большой скандал, даже на крови скандал. Вот тогда… Время началось такое, когда подоспевать стали дела, утаить которые уже было возможно. В случае с Удальцовым спорт был задействован, люди спорта, который был в фаворе у Самого. Но ведь и Сам уже был не в фаворе. Это у кого же? А у Судьбы, если точно сказать. Исходилась его Судьба. Начались разборки по верхам по самым. Время начиналось, не чрезвычайное, зачем же, а судьбоносное. Это — посложней будет всяких там ЧП, это уже обреченностью повеевает.

А пока вполне еще все было понятным, изначально доступным и прокурорскому надзору. Изначально. Мол, там, где фавор, где льготы, там нет налогов на прибыль, там, словом, необходим строгий спрос. Потянулись ниточки. Куда еще дотянутся? Где конец клубка? Этого никто пока не мог прознать. Началось! И путеводителем тут была не честность, к великому сожалению, а зависть. Она самая — зависть, которая, как некогда прознал философ Ницше, суть горючее для всех страстей. Зависть далеко может завести. Еще заведет, уже начала свой путь зловещий. Время начиналось именно что зловещее. А уж потом, а когда-то там, начнется и выздоровление. Потом, когда-то там.

Перемена начиналась в самой эпохе. Семь лет на свалку, подавай новые какие-то лета. Вот как все круто оборачивалось. Круто — тоже гадостное словечко. Нет в нем образа, есть лишь устрашение.

Словом, понадобился для начала скандал. Большой, и не без тумана в конце пути. Заваривалось, заплеталость — интрига пошла. Может, и интриги, может, и смена правителей.

А пока был убит промежуточный человек. А его друг кинулся мстить.

Он, «альфовец», был вообще из кидающихся и часто безоглядно. Наивные все же люди. Это и надобно. Но, конечно, события стали набирать скорость. Надо было упредить мстителя, надо было не дать ему начать войну с опережением. Да, в городе что-то происходит, да, но и что-то такое, чем следует строго управлять. Есть штаб, есть одиночки. Кто-то что-то замышляет, не без этого. Умней надо быть, опережать надо события, вести их. Для этого нужен штаб. Что за штаб? Чьи там интересы варятся? Что да что — никто толком не знает. Ни в силовых министерствах, ни в прокуратуре. Догадки строят, на ощупь идут.

На газетных полосах упражняются в догадках умники. Иногда почти догадываются. Но — почти. По всем программам вещают умники. Иногда — почти называют тех, кто не хотел бы быть назван. Но — почти. И в общем крике, в общих упоминаниях отлично замутняется истина. Что и нужно. Говорите, намекайте, истина-то в мути. Это и требуется.

Москва в целом становилась городом-наркоманом. Какой наркотик? Героин? Кокаин? Химия? Нет — новость. Наркотиком для всей Москвы стала новость. Не всякая, разумеется, и не в малых уже дозах, уже был перейден порог пригубливания, принюхивания. Нужна стала большая доза новости, эта самая, новостная, так сказать, доза. Эти слова-намеки, которые могли и убить, хотя и вымолвленные чаровницами с экрана. Но — доза, но — чтобы по мозгам ударила. Увы, уже и не измеряемая никем доза. А такие дозы и убивают. Москва — наркоман, как и всякий наркоман, привередничать начала. Опасный, опаснейший момент бытия.

Город строился, хорошел, но и занюхивался, но и все