Риск - Лазарь Викторович Карелин

Они вошли в комнату, где широкая кровать стояла. Балдахин на тонких ножках над ней навис. Былое время, за далью дальнее знал этот навес в тайну. Пышно возносилась на кровати перина.

— Велел сохранить, — сказал Удальцов. — Зачем? Сам не пойму. От избытка денег, возможно, забавы ради, так сказать, а?

— Вы сознательный господин, — сказал Дима. — Запасливый. Угадал?

— Что-то да угадал. Смекалистый, зоркий. Смотри-ка, а у тебя глаза голубые не хуже твоей голубой оптики. Слушай, а ты… — Удальцов оборвал фразу, оглянулся на шаги.

В дверях, усталый и пьяный, возник Симаков. Был он хмур, пьяно-медлителен, когда пошел к Удальцову, пальцем указательным рассекая воздух. Подошел, приник к уху, шепнул, но громко вышло спьяну-то:

— Тебя, шеф, на поминках заждались. Вдова-то простила, поняла. А другие все выспрашивали, где, мол, самый главный из поминальщиков. Я смотрел, кто выспрашивал. Не все из наших. А как понять? Целый зал людей, набежали на дармовщинку. Даже от телевидения пришли, камерами нацелились на столы. Не жалко, ешьте, пейте. А вот кто да кто — не понять. Я понял одно, я им не нужен, если кто для пальбы заявился. Ты им нужен, пострелять вздумали. Ты, Вадим.

— Кому — им?

— Правильно поступил, что не явился. Мышеловка — этот ресторан «Прага». Ходы-переходы. Лестницы, тупички.

— Не ты первый мне об этом говоришь. Ничего, Юра, мы тоже не из рядовых необученных. Они нас так, а мы их — эдак. Вот только кого? Не углядел хоть кого-нибудь? У киллеров, как думаю, глаза на дульца похожими становятся. Предвыстрел в глазах. Не углядел такие глаза?

— Прижмуривались, так полагаю.

— А вот он углядел. — Удальцов притянул к себе Диму, всмотрелся в его голубые, бойкие глаза. — Скажи, ты не взял в свою голубую оптику лицо того скрипача?

— У меня глаза профессионала, шеф. — Дима горделиво выпрямился. Замер, припоминая, голубизну в глазах разжег. — Я его до конца своих дней запомню. Я его в любой толпе найду.

— Значит, узнаешь?

— Узнаю. А будет пистолет, так пристрелю, как собаку.

— Это я собака, Дима. Помнишь, как профессор приговаривал? Порву, если найду. Покажешь его мне, отвалю десять тысяч долларов.

— Не возьму. Вместе мстить будем.

— Договорились. Только учти, в опасность тебя засовываю. В смертельную, возможно. Этот скрипач, опомнившись, жалеет, что не пристукнул тебя. Свидетелей убирают. Понял, во что влип? Тебе, если ты умный, надо рвать из Москвы. Есть у тебя родственники где-нибудь в глухомани?

— Найдутся. А зачем? Я не трус.

— Но это тебе не слон, обреченный по лицензии на отстрел.

— Я не трус. А вот вы, шеф, явный обещалкин. Где камера? Мне работать надо. Я, между прочим, в поте лица. Не как некоторые. Фотокамера для меня, ну, не знаю, с чем и сравнить. Да вам не понять. Вы из конкретных, а я, честно скажу, себя еще и не распонял. Но вы мне нравитесь. Отчасти тоже романтик. Отчасти же… Как бы точнее сказать…

— А ты не говори. Слова тебе не нужны. Ты гляди, глаза тебе нужны. Пошли, начинаем поиск твоей камеры. Тепло, тепло, голубоглазый. Где-то вот тут, кажись, в этом старом, дедовском сундуке она.

— Гляди-ка, даже и сундук в медных скобах! — Дима не уставал восхищаться, крутил головой. — И вот эта вот скамеечка из мореного дуба, которую не поднимешь! Прямо Мамин-Сибиряк!

— Я из купеческого рода, Дима, — сказал Удальцов. — Собирал тут помаленьку, бабушку вспоминая, хотя жили мы уже в коммуналке.

— Вот и разгадка всему, — сказала Данута. — Нет, Вадим, ты не разбойник. Ты — русский купец, добытчик, собиратель. А как соберешь, станешь галереи открывать и театры учреждать. Еще не начал?

— Начнем вместе.

— Я из других по корням, я — из промысловых. Мы не столь богаты, по крохам собираем. И в церковь ходим. Постимся, замаливаем, если что, грехи. Я тут у вас в какую-нибудь церковь обязательно схожу. Сходим, Нин?

— А мне и самой надумалось. Завтра же. Рядом углядела. Как у нас прямо. Может, от нас и переняли чертежи. Москва со всех городов к себе тянет. Уж городок, так городок.

— Тепло, тепло, — сказал Удальцов и отбросил крышку сундука.

Сундук навстречу терпко дохнул стариной. Бабушкиными, прабабушкиными травами-духами, притираниями в розовый цвет, хотя цвета не было во вздохе сундука. А все же был, возник, воспрял туманом, что ли. Так пахло тогда — а когда? Сотню лет назад, а то и поболе.

Сундук дохнул в ноздри и нынешним чем-то. Был завален коробками, свертками, футлярами. И пах заморщиной, сладкой, тоже почти цветной. Два запаха, два дыхания, два цвета времени сплелись в этом сундуке. Враждовали, поврозь жили.

— Что за свалка такая? — спросила Данута, рукой потянувшись к коробке в ленточной увязке. Лента была золотистая, завивалась. — Ты, смотрю, Вадим, даже не раскрыл коробку.

— Чей-то подарок. Сундук для подарков. То на день рождения нанесут, то к Дню армии, то ко дням нашей «Альфы». Я давно кидаю сюда, не глядя. Один и тот же набор. Часы, что из Швейцарии, одеколоны, что из Парижа, галстуки, что из Лондона, а вот и аппараты фотографические, что из Германии и Японии. Ищи, Дима, ройся, бери, что приглянется.

— Богатство такое, что в скуку вгоняет, — сказал Дима, он в самом деле выскучнился лицом. — Недостижимость наблюдаю. Аппарат мне тут не в радость. Навалом когда, уже и не в радость. — Дима наклонился над сундуком, лениво, безрадостно подцепил великолепный футляр, своим телом обозначивший что-то вроде короткоствольного пулемета. — Так и есть, цейсовский, на пять тысяч долларов. Для самых-самых пижонов из нашего цеха. Для сынков из элитных семейств. Самосхватывающий. Двенадцать выстрелов объектива в минуту. Самонаводка. Вспышка по надобности и автоматом. — Говоря, скучая, он все же начинал в азарт входить. — Такую камеру, шеф у меня отнимут в течение одной минуты. Я не возьму ее, ибо не смогу вернуть.

— Дарю.

— Отнимут же, сказал.

— У моих парней рискованно что-либо отнимать. Бери. Владей.

— А он и заряжен, пистолетик этот сказочный, — сказал Дима, уже увлекшись, уже вцепившись в камеру глазами и пальцами. Крутить начал. Вдруг обернулся хищником, наставил объектив на Дануту и Удальцова и расстрелял их очередью со вспышкой. Стреляя, он выкрикивал: — А подпись такая: «Хозяева жизни в своем логове!» — Он опустил камеру, как если бы очень устал. — Не пойму, где я. Не пойму, что со мной.

— И я не пойму, — сказала Данута. Взяла Вадима своего за локоть, потянула к себе. — Вадим, а винтовки в той комнате без окон, они-то зачем?

— Не винтовки. Охотничьи ружья, тоже подарки. Есть и автоматы.

— Зачем?