Риск - Лазарь Викторович Карелин

Удальцов кинулся вверх по измаранным ступеням, какие только и бывают в мертвом доме. Оскальзываясь и перепрыгивая через ступени, все же как-то освещенные огнями с улицы и из дома напротив. Забыл о своем в бинтах плече. Обеими руками себе помогал. Поспел!

Да, поспел. В смутном свете, проникающем на площадку верхнего этажа, увидел Диму. Тот пятился, жалко приникая к стене, вжимался в стену. И вдруг лихорадочно, с перепугу явно, застрочил своим аппаратом-пулеметом, будто отстреливаясь. Но не пулемет был в его руках, а фотокамера задрожала в сведенных страхом ладонях. Тот, кого пытался остановить, удержать обморочно Дима, тот, чтобы точней стрельнуть, чуть приоткрыл себя, выдвинувшись из дверей на площадку. Был какой-то никакой. Вот только скрипичный футляр в руке держал, уже распахнутый, уже с появившимся из него стволом. Сейчас вскинет ствол, ударит парня пулями в лоб. Но тогда и выдаст себя. Нет, с таким пареньком, с серьгой в ухе, замершим, влипшим в стену, можно было разделаться по-тихому. Прикладом по голове — и все.

Но снова и уже окончательно не повезло скрипачу. Он лишь успел зло вымолвить:

— Опять ты, сученыш! — Успел лишь вышагнуть для удара, как сам натолкнулся на удар, возникший внезапно, карающе, от какой-то тени мелькнувшей. Ударил Удальцов. Забыл про плечо в бинтах, зато вспомнил себя, зверя в себе, обученного для войны. Скрипач рухнул, пополз по липким ступеням.

Тут подоспел Симаков. Он не упускал из вида шефа, во след следовал. Навалился на скрипача, руки выкрутил, сковал наручниками.

А Удальцов, опомнившись, возвращаясь в человека, заорал на Диму:

— Чего стоишь!? Снимай! С футляром рядом! Что там в футляре!? Снимай! Снимай! Работай!

17.

Обомлевшего скрипача выволокли на улицу, на эту тихую Соломенную Сторожку. Еще не глубокий вечер был, никто не спал в домах. Но как-то без любопытства отнеслись люди, возникшие в окнах, к какой-то вот схватке на их улице, к сильным и плечистым, которые кого-то сунули в машину, повезли куда-то. Только и изумились выглядывавшие, что промелькнул на их улице столь великолепный автомобиль. Ему тут явно тесно было, развернулся неуклюже. Вот и все, исчезла эта машина. И все дела. Кого-то схватили, кого-то уволокли. Обычное на Москве происшествие. Может, с перекличкой с временами, когда орудовали, скажем, опричники Ивана Грозного или агенты Ежова. Москва многое знала, знавать стала и в нынешние времена, когда на ее улицах, в подъездах ее домов убивают, хватают людей, уволакивают, когда даже и зажмуриться невозможно, ибо если отойти от окна, чтобы поглядеть в экран светящийся телевизора, так там все те же дела — убивают, хватают. Не в Москве, так на улицах Сан-Франциско. Какая разница? И в Москве, совсем рядом, — хватают, уволакивают. Вот опять там же, где верхом прогуливались лихие парни с притороченными к седлам собачьими головами и метлами. Лихими были те времена, лихими стали нынешние. Справедливости люди в окнах не ждали.

В машине Удальцов набрал по «сотовому» номер, сказав Симакову:

— Этот Серго-прокурор из тех, кто и по вечерам засиживается на работе. Старозаветный слуга народа. Вдруг да застану…

Старозаветный оказался у себя в кабинете, хотя рабочее время в прокуратуре России было завершено на сегодня. Но таким, явно не взяточникам, не очень-то хочется спешить домой. Не добытчик, в семье на него дуются. Смотри, мол, батя, как иные живут. В особняках, у каминов. А не выше тебя по званию. Иные и много ниже. Эх, старший ты наш советник юстиции, непутевый ты наш!..

Непутевый был на месте.

— Серго Феодосьевич! — крикнул в телефончик Удальцов, все еще не отошедший от боя, а так оно и было — побывал в бою.

— Я, кто еще? — вяло отозвался Серго-прокурор.

— Спуститесь в проходную! Я вам скрипача сейчас доставлю в наручниках! — Удальцов сомкнул аппаратик, отвалился. Остро ударила боль в плечо.

А Дима, раскрыв футляр скрипки, который валялся на полу рядом с хозяином в наручниках, щелкал и щелкал, приговаривая:

— На первую полосу! На первую-распервую! Мой шеф обожает оружие!

В футляре скрипичном было оружие. И какое! Гранатомет! Автомат с оптическим устройством. Наверняковые средства убийства. Больших денег стоящие. Денег заказавшему убить Вадима Удальцова было не жаль. Денег у него было навалом.

Прикатили на Большую Дмитровку, проскользнув через Москву в считанные минуты. Такая стремительная машина зря спешить не станет. Гаишники не подсвистывали, с понятием люди. Прикатили к проходной, к воротам раздвижным, к зданиям, в окнах которых то тут, то там пригасали огни. Время настало для прокуроров страны отдохнуть от трудов праведных. Подворье Скуратова гасило свои бдительные огни.

Пинками подбадривая, ввел в проходную скрипача Симаков. Он не церемонился. Он просто бил этого гада, пиная и ударяя.

Симаков мог, оказывается, и рассвирепеть. Приузился лицом в очках, за которыми яростью плавились близорукие глаза. Он, чтобы разглядеть, лицом к лицу почти приникал к этому гаду, мешком ставшему.

— Какого парня убил! — приговаривал шипяще Симаков. — Какого человека подло в спину расстрелял! А потом два контрольных в лицо! Размазать тебя по стене! И размажу! Сам!

— У тебя нет доказательств! — отстоять себя пытался мешок. — Разберутся, будешь отвечать.

— Гильзы того же калибра, гнида! Оружие не кинул, пожадничал. Те же гильзы, те же, что в пушке. Размажу!

Спустился в проходную Серго Феодосьевич. Вышел из лифта, не спеша пошел, видно было через стекло. Шел, приглядываясь, шел, как бы обдумывая, всмотревшись, а что ему теперь следует делать. За стеклом кого-то попросту избивали. Был беззащитен избиваемый, был в наручниках. Узнал прокурор и Удальцова. Тот не вмешивался, не мешал избивать. А был, между прочим, в недавнем прошлом офицером, знал порядки задержания. Доказать виновность сперва надо. Раз. Бить задержанного нельзя. Два. Этот, который бил, пребывал в ярости. Это плохо. Ярость не прописана в Законе. Три. Тот, кого били, был беспомощен в наручниках, мог быть и ни в чем не виноват. Словом, в проходной главной прокуратуры страны творилось беззаконие.

Серго Феодосьевич вступил в проходную, наперед сковав лицо осуждением.

А тут еще, прыгая на тонких ногах, мотая серьгой в ухе, во всю постреливал своей фотокамерой-пулеметом какой-то, ну, скажем прямо, щелкопер. Поспел! Как же без Минкиных!?

— Что вы тут вытворяете, Вадим Иванович? — строго спросил прокурор. — Или не знаете, что находитесь в проходной прокуратуры страны? Явно какое-то беззаконие сотворяете.

— Беззаконие? — Удальцов глянул на прокурора, вспомнил, как тот на кладбище его упреждал, чтобы не шел на поминки, страшился за него, догадывался, тоже не