Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Так, какой-то на ощупь. Где Юра?

Вынырнул из церкви Симаков, будто услышал, что зовут.

— Юра, проводи нас к могиле, — сказал Удальцов. — В церковь мы не вернемся.

— Отпевают же!

— Я креститься еще робею. Пошли к могиле. Далеко место отвели?

— В соседстве с Сергеем Есениным. Почти рядом. Все дивиться не перестаю, шеф, какие могут чудеса творить деньги. А, разве наш Василий не заслужил? Он как раз Сергея Есенина обожал выше всех. Пусть, подумал, упокоится рядом с любимым поэтом. Деньги? Что — деньги! Надо и о душе подумать.

— Пошли, покажешь.

— Да тут рядом. И Владимира Высоцкого рядом могила, и Сергея Есенина, а потом и нашего Васи. Он, я помню, Высоцкого тоже очень уважал. Пускай побудут теперь рядышком.

— Меня, если что, клади в этом же пределе, — сказал Удальцов.

— Вас на Новодевичьем пристроим, шеф. Но это уже после меня, не моя будет забота.

Они тронулись следом за Симаковым по дорожкам между могилами, между надгробьями, часто с крестами, иногда и с вознесенными надгробьями и крестами, устанавливающими и тут, на кладбище, ранг усопшего. Чинился и тут народ, бахвалился.

12.

В этот младо-летний день кладбище не замрочняло душу. Напротив, даже радовались глаза. Смотри-ка, и тут ощущался лужковский пригляд. И тут старое и ветхое потеснялось, уступало место новому, даже не без золотого щедрого поблеска, даже и с мрамором щедрым. Но если вдуматься, то теснили-то покойников, покой их теснили. Не вдумывалось, скользили глаза по ухоженным могилам, одобряли заботу кого-то там о ком-то там. Их Василию Блинову тоже будет водружен монумент. А как же! За большие деньги. Обязательно. Заслужил. Другом был еще по всяким там Замбиям и Конгам. Тоже был «альфовцем». Но стреляли-то в него лишь потому, что другом был ему, Удальцову, и что он, Удальцов, увильнул от пули. Это так, это истина. Потому сейчас идет по дорожкам здесь, живой и скорбный, но живой, лишь потому и живой, что пуля настигла друга, пуля, которую для него, Удальцова, приберегали. «Прости, Василий». Эти слова, может, и велеть выдолбить в мраморе? «Прости, Василий»…

Удальцов оглянулся, позвал кивком Симакова, сказал, зачем-то затаивая слова шепотом:

— Вели надпись выбить: «Прости, Василий».

— А от кого? — спросил Симаков и тоже шепотом, как про тайну.

— От нас ото всех.

— Как выразить?

— От братьев.

— Так и подписать — братья?

— Так и подписать. И еще, если успею, можно будет сообщить ему, что отомстили. Вот такая тогда бы надпись подошла бы. «Прости Василий. Мы отомстили. Братья». Запомнил?

— Врезалась. А успеем? Какой срок? Я уже плиту оплатил.

— Тянуть нельзя. Что мы спешим, что они спешат.

— Кто — они?

— Прикидываю, все прикидываю. Ты-то прикидываешь?

— Я из ведомых, Вадим Иванович. Все же, а все же, так полагаю, что подставить нас хотят. Игра не наша, крупней игра пошла. Мы, прикидываю, всего лишь в подставе.

— Верно прикидываешь, господин ведомый. Вот и Сергей Есенин… Молодым совсем ушел. Опутали парня. Тоже, тоже. До сих пор не разберутся, как помер.

— Версию подсунули, это уж точно. А Маяковскому револьвер гепеушник подарил. А когда в кармане револьвер, а на душе тоска, тогда… — Симаков помрачнел, совсем скучным стал. — Кстати, у нас, Вадим Иванович, этих пистолетов навалом. Если что, похороните?

— Ведомый, не лезь вне очереди.

Они вышли к свежей могиле, к рыжеватой, но в черноту в отвалах. Четверка в робах доводила открытую могилу. Двое в робах в недрах ее пребывали, двое лопатами обглаживали отвалы. Увидев, что к ним подходят, четверка выстроилась, встречая хозяев-заказчиков. Были эти четверо явно поддаты, краснолики, смутноглазы. Работенка у них была такая, что нельзя не выпить уже с утра, не вступить в философию мыслей. Мол, все мы на Земле не более как прах.

Рыже-черная земля в отвалах потому и была в черноту, что потревожили могильщики чужой прах. Куда ни глянь, в ухоженности центральной части кладбища творился захват, разбой, когда богатые теснят бедных. И тут тоже. Никакого не было для души уюта, хоть и светило солнце летне-приветливое, деревья молодо кудрявились и полно было дивных цветов на дорогих мраморных плитах. Хмуро вдруг показалось тут Удальцову, в подозрение вошел, во мнительность вступил. Тревогой просигналило кладбище.

Удальцов и его спутники притихли у могилы, у потревоженной земли. Могильщики заученно хмурились, поглядывали зорко, смекали, как бы еще какие деньжата выколотить у этих богатых клиентов. Симаков понял, избавляясь от хмури, полез за бумажником. Спросил для порядка:

— Глубина в норме?

— С запасом, — ответил один из могильщиков. — Мы фирма солидная.

— Как тут неприютно, Вадим, — сказала Данута, озябнув. — И мысли, мысли… — Ладони свела, помолилась о ком-то вдруг, о ком-то вот.

— Бери своих друзей и уходите, — сказал Дануте Удальцов. — Быстро…

— Да ты что, Вадим? — Данута поглядела ему в глаза и даже отпрянула, такую сталь углядела.

— Уходите! Велю!

— Но тут же кладбище, кресты…

— Да, кресты. Иди, Данута. Взрывают и кладбища ныне. Ступай. А я поогляжусь. — Он подтолкнул ее. И она пошла, подзывая за собой Нину и Николая, поширенными глазами зовя. Те послушались, пошли, но недоуменно оглядывались. Как было понять, надо уходить с кладбища, когда покойника еще не отдали Земле? Тут, в святых пределах. Но эти пределы были Москвой. А в Москве все было для них в недоверии.

— Возвращайся к Василию, — приказал Симакову Удальцов. — Охрану к Дануте приставь.

— Следуют по пятам. Можно, я при тебе останусь? Поразведую с тобой на пару эту местность? Укрытий тут сверх головы.

— Ступай к Василию. Возглавь. Про меня спросят, скажи, рана у него разболелась. Она и разболелась. Иди! — Удальцов подтолкнул и друга. Провожая, вместе с ним зашел за деревья, там и приостановился, отгородившись от глаз парней в робах. Да им и дела до него не было, делили внимательно деньги, которые сунул богатый заказчик. На кладбище богатые бывают безмерно щедры. Вроде как откупаются. Но на кладбищах ныне и стреляют, подрывают, убивают.

Удальцов зашел за деревья, прошел по задам, миновал могилу Сергея Есенина — молодого, с измученным лицом. Тут начинались укромности кладбищенские, рабочая была зона, где из колонки вода сочилась, где лейки и банки в рядок выстроились, сохли привядшие букеты, где пирамидой был свален свежий песок, не кладбищенского беспечального цвета. В близких отдалениях от могил, на задах у них было безлюдно, и даже птицы перелетали с ветки на ветку.

Но здесь и огляделся, отчего-то настораживаясь все больше, звон в себе тонкозвонный услышав. Этот звон истончивый был из признаков прифронтовых в солдатской жизни подполковника «Альфы»