Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Хотя бы дайте мне во всем разобраться, не мешайте мне хотя бы.

— Разве мы кому-то мешаем, ведя расследование?

— Конечно. Информируете тех, кого не следует информировать.

— Мы?! — Прокурор возвысил голос.

— А кто же еще? Чуть нащупан след, как уже все про все знают.

— Пресса, хотите сказать? Мы и сами в панике от этих писак.

— Писаки сами по себе. Беда, что прознают те, кого вы ловите.

— Серьезное обвинение, господин хороший.

— Утечкой это называется, господин старший советник юстиции.

— Обвиняете прокуратуру во взяточничестве?

— Я — «альфовец», как вы изволили заметить. Почему же только романтик? Практик. Мы, если прикинуть, в чем-то коллеги. Нет, я не про взятки. Я про то, что в густом тумане с вами бредем. В тумане можно не отличить друга от врага или, еще хуже, от дворцового интригана.

— Смелый, не отнять. — Прокурор отворил перед Удальцовым дверь, кивком предложив покинуть кабинет. Первый вышел к лифту, маня рукой за собой. У лифта, под шорох-скрип стальных створ, сказал тихо:

— Позвоню, если что… И вы, если что.

Расстались, задвинулась дверь стального прокурорского лифта за Удальцовым. В этой стали возили преступников на допросы. Замкнутое пространство.

Затаившийся все же это был дом, это скуратовское подворье. И шутила, шутила с Россией Судьба. Надо же, Скуратов в прокурорах.

Был Малюта Скуратов, палач Скуратов. Этот, нынешний, был кроток, а все же — прокурор. Шутила с Россией Судьба.

9.

— Что так быстро? — встретила его Данута и нахмурилась, обиделась за него. — Не соизволили принять?

— Соизволили. Напротив, обрел союзника. А быстро потому, что пока одни лишь версии, туман-растуман.

Удальцов сел позади Дануты, кивнул водителю, и машина, громадный этот экипаж, мягко, чуть ворканув, покатилась, заскользила по Большой Дмитровке, а недавно еще улице Пушкина, — вот уж не улицы для поэта.

Видны были из машины разглядыватели прокуратуры. Там, в прокурорских окнах, любопытствовали, смекали о владельце этой престижной машины, о его спутнице и издали красавице, об охране из трех силовиков, смекали, короче, о чужой удаче, о власти, которую дают деньги и даже такую женщину. Там, в прокурорских окнах, люди мерцали лицами, завистливыми, между прочим, умными, не без цинизма, с подозрительностью в крови. Но это были люди, человеки, которым скудновато жилось, которым надлежало охранять Закон, а они сильно запутались, а что сие означает — Закон?

Машина набрала скорость, покидая улицу, где разместилось скуратовское подворье. Не Малютой был нынче прокурор России. Мягкий человек. А такая вдруг фамилия. Но Господь, Владыка наш, не ошибается. Поглядим — посмотрим…

— Есть с десяток минут? — оглянулась на Вадима Данута. — Если есть, отвези меня к Храму Христа Спасителя. Глянуть очень хочется, каким его сотворили.

— К Храму, — сказал Удальцов водителю.

Тот был молчалив, исполнительно кивковый, сильноплечий. Если что, мог и всякие разные навыки продемонстрировать. Из своих человек, из «альфовцев». Он кивнул, прибавил скорость, как бы понять давая, что рад и сам побывать у Храма…

Удальцов сидел возле молчаливого Симакова. Того узнать трудно было, вырядился, выстрожился для Москвы, для Офиса. Даже пеструю бабочку нацепил, став мигом каким-то телевизионным затейником, из этих там, которым то весело, то слезы льются. Лишь бы платили. Сейчас, Симаков был мрачен, задумчив. Шеф таким рядом сидел. Шеф был эталоном для него. О чем думал шеф, помрачнев? Как о чем? Об этом убийстве подлом. Наверняка планы перебирал, как поймать, как воздать. Юрий Симаков тоже прикидывал про это же. Сказал вдруг, вырвались слова:

— Думаю, притаились на время. Ждут, как мы себя поведем. А?

— Когда похороны? — спросил Удальцов. — Ты все делаешь для семьи, что возможно?

— Все, что возможно. Похороны завтра, в одиннадцать. Купил место на Ваганькове. Ну и дерут же там, шеф.

— Не торгуйся.

— Я разве что говорю? Но при кладбище бы следовало честней себя вести.

— А при России? Данута, справится твоя бабушка с лесопилкой? В течение хотя бы месяца?

— Она просто рванулась назад к делу! Я ее, по сути, отодвинула, а она еще сама энергия.

— Ты оставил там при ней ребят? — спросил Удальцов у Симакова.

— Двоих. Боюсь, обновят там все поколение. Такие вострые, что держись.

— Клавдию золотозубую не забыл?

— В сердце угнездилась. Эх, поменять бы судьбу!..

— А мы ее и меняем, Юра. Не понял еще? В бой пошли.

— С вами, шеф, я куда угодно.

Обернулась Данута, просияв улыбкой.

— Меня прихватить не забудьте.

— Ребятки, это все очень и очень опасно, — сказал Удальцов.

— А вы не преувеличиваете, шеф? — Симаков спросил, заглядевшись на Дануту, ее переняв улыбку. Не далась в щель губам улыбка, но все же улыбнулся женщине, ее азарт и счастье попытался перенять.

— Справимся, — сказал. — А, Анна Сергеевна?

— Мы-то? Обязательно! — Она была счастлива, была в той полоске жизни, там пребывала, где все по силам, все одолимо.

«Мерседес-600» катил по центру Москвы. Этот центр стал тоже «мерседесошестисотым», блистал заморскими вывесками, сверкал из стекла стенами, ухожен был и дорогостоящ.

— Два года не была в Москве, не узнать, — сказала Данута, оборачиваясь, разглядывая, вглядываясь.

— Нравится? — спросил-погордился Симаков.

— Другая.

— Но — нравится?

— Глупенький, да мне сейчас все нравится, — сказала Данута и большеглазо глянула на Симакова.

— Ну, да, да, ясно-понятно.

— А мне вот не ясно-понятно.

— Ну, да, да, я и говорю.

— Пора бы и помолчать, — сказал Удальцов. — Отвлекаешь.

Смолкли все в машине, стали глядеть, думать, прикидывать, каждый о своем. Но улыбку-то не укрыть. Данута улыбалась. Странно как-то, чуть ли не печально. Счастье всегда не без печали. И Симаков, скосив глаза на шефа, стал думу думать, вымрачнился, угадывая, а про что шеф так мрачно раздумывает?

Про что, верно, думал сейчас Удальцов? Если в слова обратить, то почти и не было слов, была какая-то напористая одна мысль, одна всего, но не дававшаяся. Пройдет с ней до конца — угадает, что надо делать. Упиралась мысль, не было ясности, не давалась ясность. Но все же что-то да углядывалось в каком-то тумане. Ухватить бы…

— Твои друзья, Николай и Нина, недавно в Москве? — спросил Удальцов.

— С год всего. Николай мой тут агент по сбыту.

— Полагаю, многие знают, что у тебя в Москве агент. Знают и про квартиру. В Трехреченске секреты не таят.

— А что тут таить? Да, агент, дело повелело. У нас там все про всех знают. И про нас с тобой до Перми уже весть долетела. Есть возражения?

— Про нас с