Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Не должен, — сказал, отстраняясь, Удальцов. — Не имею никакого права. А ведь это для меня была пуля, Данута. Ну, сбежал, пальнули в моего заместителя. А у него двое детей. Юра, собирайся, мы должны быть в Москве уже сегодня. — Удальцов обернулся к Дануте, больным плечом к ней приник, не слыша боли.

— Я поеду с тобой, Вадим, — сказала Данута. Она помнила о его плече, ладонями огораживала.

— Там линия огня будет, девочка. Я не прощу…

— На любую линию… С тобой…

Возле дома уже взревел военный «Додж», боевая машина. Симаков рывком завел мотор.

Война. Его стихия, что ни говори. Он был обучен на войну. Он был, возможно, и создан для войны, для боя. Но в одиночку чаще всего. Не в цепи — и в атаку. А в одиночку — и подкрадываясь. А уж потом, сойдясь, вот уж тогда…

5.

Из Москвы сбежал, подмерзая спиной. В спину ждал выстрела. Это скверное ожидание. Тут струсить можно. Он не струсил, не умел, но спиной стал мерзнуть. Сбежал, по сути… Захотелось побыть в тишине, в безопасности. Побыл. Но пуля нашла его и в этой тишине. Нет ее, оказывается, тишины-то. Нет этого, оказывается, мира для души. Зато Данута рядом. Чтобы встретить такую, должно повезти. Редко когда везет. Они, любимые наши, — часто с обманцем радость. Эта была без обмана. Пришлась впору, а это означало, что он в маленьком таежном городке обрел свою, для себя женщину. Он — для себя. Она — для себя. Совпало. Ищет человек, мужчина ли, женщина ли, ищут друг друга, по всему даже свету, но не могут сыскать. Редко когда находят. Редчайшая удача. Ему повезло. А ей? Но она была женщиной, про нее ему не было дано что-то прознать до конца. Кажется, она так считала, что и ей повезло. Сомнительно все же, что уж так повезло. Он был плохой удачей, из рисковой породы. Любя такого, риск начинаешь любить. Но, а вот тут он понимать умел: женщины, если полюбят, рисковей любого мужика становятся. Женщина, если полюбит, если возненавидит, если в серьезное, словом, войдет, там, в серьезном, живет отчаянно смело, самозабвенно. Она, Данута, любила сейчас его. Надолго? Когда любят, — он ее, она — его, то кажется, что навеки…

Вот такие, навечно связанные любовью, вступившие в отчаянный риск, его риск, который она с радостью с ним решила разделить, они и прилетели поздно вечером в Москву. В тот же день прилетели, когда отновостил им пенек в тайге, что пятью выстрелами убит Василий Блинов, в подъезде своего дома, по-бандитски убит — в спину и уж потом в голову пристрелен. Не удалось достать главного, достали заместителя. Рискнули тоже, ибо не могли не знать, что главный, этот вот «альфовец» в недавнем прошлом, этот богатый делец ныне, со связями везде и всюду, что такой человек, как Вадим Удальцов, известный на Москве своей рисковностью и даже крутостью, что он кинется отвечать, станет дознаваться, станет мстить. Месть в конце двадцатого века снова стала реальной силой. Век просвещенный на исходе, век новый и того будет просвещенней, а царят повсюду месть, террор, всплыла и «кровная месть», племенная, но и клановая, но и шайка на шайку, но и всякие еще разновидности отмщений. И подковерная драка стала реальностью, будто человечество нырнуло под ковры средневековья, где действовали кинжалы, яды и змеи. Но тогда все же не было яда телевидения, кинжалов и змей газетной клеветы, тогда как-то все же людям жилось поспокойней. Это в пору костров инквизиции, в пору Малюты Скуратова? Да, в те поры жилось все же поспокойней, чем накануне двадцать первого века с нынешней всеобщей, всепланетной тягой к миру. Кровь, кровь лилась в этом мире.

Удальцову вздумалось вернуться в свой загородный дом так же, той же дорожкой, какой его покинул, таясь от своих охранников. Данута не поехала с ним в его дом, отказалась наотрез. У нее в Москве были друзья трехреченские, у них и остановилась. Сказала:

— А вдруг там у тебя та, из Португалии. Примчалась, может, узнав, что случилось. А вдруг она тебя любит. Надо разобраться, Вадим. Я не украсть тебя вздумала. Определись сперва.

Пойми их, женщин.

В тайге, на заимке, как поклялась: «На любую линию». С тобой… А в Москве вдруг велит: «Определись сперва».

— Светлана в Португалии, — сказал Удальцов. — И в ус себе не дует.

— Она у тебя усатая? — усмехнулась Данута. — Сколько оттуда лету?

— Часов пять.

— Может, сидит уже на даче под Москвой, ждет тебя? Телевидение на весь мир весть разнесло.

— Не думаю, что узнав, рванулась в Москву, — сказал Удальцов и сам себе, прикидывая, отрицательно мотнул головой. — Зачем? В особнячке под Лиссабоном куда как спокойнее.

— Может, звонит, надрывается, факсы шлет, чтобы летел к ней, чтобы укрылся там у нее?

— Не думаю, не думаю.

— Определись, Вадим. Я-то определилась. А — ты? Москва ваша не наш Трехреченск. Здесь мути много, тумана, неправды. Смог вот.

— Ладно, скатаю сам один. Но это ты зря, Данута, плохо подумала о Москве.

— Провинциалочка ведь, недоверчивая ведь. — Она прижалась к нему. — Береги себя, Вадим. Охрану покличь. Оглядывайся, как в тайге у нас, когда там шатун бродит. Слышишь, оглядывайся, сторожись.

— Позвоню тебе рано утром.

— Можешь и ночью позвонить. Я спать-то не буду.

— А то и приеду. Ночью-то можно? Друзья твои, как?

— Если мужем ко мне, то все можно. Если полюбовником, то с опаской.

— А молодые? Исханжились у себя там?

— Мы, Вадим, таежный народ, в старом обряде живем. А у меня еще и бабушка — католичка корнями. Вот как я схвачена.

— Ладно, жди, схваченная. — Он вдруг руку ей поцеловал, хотя этот обычай галантный ему был почти неведом. Промежуточный был жест. А тут вот, руку ее к губам прижал, вздрогнувшую руку. Она поцеловала его в затылок, шепнула:

— Береги, береги себя.

На улице, поймав такси, Удальцов подтвердил свое решение, куда сперва податься, назвал водителю дачный поселок, хотя туда ехать было не очень-то разумно. Там его могли ждать. Но сказалось слово, он доверял внезапному решению, будто не им принятому. А кем? Он доверял Судьбе. Пока как-то выходило, что выручала Судьба.

На загородном шоссе, когда невдалеке завиделись аэродромные огоньки, эти полосы во тьме, указывающие путь самолетам, и когда миновала машина красно-кирпичный храм у дороги, в котором еще шла вечерняя служба — у дверей там толпились старухи, Удальцов велел шоферу остановиться. Тоже внезапное решение. Почему — здесь? До дома его было