Риск - Лазарь Викторович Карелин

— И ты хлебни, — пододвинула кружку Симакову Клавдия. — На всякий пожарный случай.

Юрий Симаков тоже поднялся, подражая шефу, смело пригубил, глотнул доверчиво. И так же вот изумился бровями. Сел, крутя головой.

— И что теперь будет? — спросил.

— Вдруг да изнасильничаешь меня, — сказала без улыбки Клавдия. — Но я еще не решила. — Улыбнулась, широко показывая золото рта, сама как из золота стала в косых лучах солнца в окошках. — А теперь ешьте, дорогие гости.

Стали дружно есть, стали вкушать.

— А водочка где? — спросил Симаков, заблестев глазами за толстыми окулярами.

— Хватит с тебя, — сказала Клавдия. — У меня не подают водочку. Зачем? Ешьте, ешьте, дорогие гости. А я в баньку сбегаю, посмотрю, как там жар в силу всходит… — Поднялась, крепкозадая, крепкогрудая, бойкоглазая.

— И я с тобой! — вскочил Симаков.

— Сиди! Какой быстрый!

Ушла Клавдия, смачно притворив толстую дверь, а Симаков покорно уселся.

— Я бы, была бы мужиком, увязалась бы, — сказала Данута, лишь уголками губ улыбнувшись. — С нами, тутошними, смелость нужна. Вот ваш Вадим взял да и пришел ко мне в комнату. Что мне было делать? Не гнать же…

— Так идти, догонять? — приподнялся, глядя на Дануту, Симаков.

— Нет, упущен миг.

— Не пойму, какая ты, — сказал Удальцов, глядя на Дануту, не умея в нее вглядеться, распонять. А все уже у них было, случилось. Все да не все, загадкой она для него оставалась, оказывается. Это и есть любовь — загадка и есть любовь? Кто знает? Пожалуй…

— Пойду все же, — поднялся Симаков, прихватив с собой кусок поросенка. У него губы обмаслились, щеки вымаслились. — Чего это мы, шеф, выпили? Будто летать могу. А у вас какое чувство?

— Тоже приполетное.

— Ну, Клавдия таежная! — Симаков кинулся к двери. Шатко, ковылял, а думал, что летит с куском поросенка у замасленных губ.

— Смешной, — сказала Данута.

— А я?

— А ты любимый, я тебя не вижу.

— И я тебя.

— Вот и объяснились в любви. С недельку тут поживем, ладно?

— Да хоть с месяц, с два, с три.

Данута поднялась.

— Пойдем, подыши тайгой. Надо тебе приобвыкнуть к воздуху тут. Он у нас крутежный.

3.

У воздуха здесь был свой настой, это так. Но и свой цвет, что изумляло. Удальцов стоял на гребне холма, где была заимка, домик и где была банька на спуске холма, и вглядывался в сине-прозрачный цвет воздуха. Не знал, что такое возможно. Синева обволакивала его, вдыхалась им, полня смелостью, что ли, а уж радостью — наверняка.

— Чем это она нас напоила? — спросил Удальцов, губами дотрагиваясь до уха Дануты, будто о тайном спросил.

Она подняла к нему глаза. Усмехнулась незнакомо. А она и была для него незнакомкой. Одна ночь у них была, потом стрельба, потом больница. Он знал ее, он не знал ее — эту женщину, его женщину.

— Клавдия над корешками колдует еще от бабки своей. А та от бабки своей прознала, что в тайге собирать, чтобы мужчин лекарить. А та, как думаю, тоже бабкину науку познавала. У нас на Урале исстари такие вот Клавдии обитают. Колдунья почти. Постареет, станет похожа. Но наш доктор Ян ее уважает, ее варева называет чудодейственными.

— А ты сама чего не выпила?

— Это только для мужчин. Женщины сами себя ведут. Женщины — самодостаточны.

— Наука.

— Скорее, что-то иное. Пожалуй, природа. Нам детей рожать. Для нас все снадобья в любви. Ужо, Вадим, рожу тебе сына.

— Хорошо бы еще и дочку.

— У тебя никого еще нет?

— Нет. Пока… Где твоя колдунья с моим помощником? Смотри, задымила труба у баньки, как выстрельнула.

— Клава у нас быстрая, это так. Но голову не потеряет. Разве если решит не от пьяницы понести, вот тогда…

— Я вообще-то мало пью, почти не пью.

— Я — то решила, Вадим. Не бойся, тебе не в обузу. И вообще, о чем мы толкуем? Это Господь указывает. Он тебя в мой дом направил.

Тут, на краю холма, где высоко было, но и не слишком — не воспарялся холм над тайгой, — они обнялись, постояли обнявшись, синевой дыша. Хмурый был денек, с моросью, мрачноватой была даль таежная. Краше сейчас на Земле не было места.

— Сейчас полечу, — шепнул Дануте Удальцов.

— Забыла спросить у Яна, можно тебе в нашей баньке попариться?

— Можно. Летать вот могу. Все могу. Пошли, глянем, как наш Юрочка колдунью золотозубую приручает. Если сладится у них, математика ему родит, программиста.

Обнявшись, они сошли с бугра, на склоне которого кособоко примостилась банька, сруб из могучих сосен под односкатной кровлей. Сильно задымила высокая труба, напористо пошел дым. Жар еще издали дохнул из приоткрытой двери. Сразу за банькой, изгибом вильнув, шуршала речка. Не речка, ручеек бойкий. Но — свой, собственный, из таежной глуби. Не заказать такой бассейн городскому богачу, не сыскать за любые деньги воду столь прозрачной чистоты. И эти громадные стволы у ручья, замшелые с севера, стоящие стеной-охраной. Тайга здесь оберегала людей, тайге себя доверивших. Спокойно тут было на душе. Вот сюда, в эту хмурь надежную и рванулся Удальцов, спасаясь от пули в спину. Схлопотал все же тут пулю, но не убегал в страхе, а вступился, а обрел женщину, эту лесную тишину обрел.

Из бани вывалился в одних трусах Симаков. Кинулся к ручью, плюхнулся в него, паром исходя. Выкрикивал что-то, звериное будто.

— Прогнала, — сказала Данута, прислушиваясь к выкрикам Симакова. — Какой быстрый. Не приглянулся. Что, что математик, что, что не пьет. Ей, Клавдии нашей, хоть на часок, да влюбиться надо.

— На часок? — спросил Удальцов.

— А там, может, и на всю жизнь. Это как заладится.

Данута окликнула Клавдию, подойдя к двери:

— Клав, ты там какая?

— Обыкновенная, — сказала Клавдия, выходя из бани. В руках она держала одежду Симакова. И была все в тех же плотных, как латы, ватных брюках, оберегающих от таежного по весне озноба.

Доберись до такой, соблазни — попробуй. И все же, а чего это Симаков-то оказался в одних трусах? И про что он там, в ручье, горланил, как лось таежный? Загадка. Люди, как звери, сбегутся, разбегутся — и не было ничего. Люди полукавей зверей, притворства в человеке сверх головы.

— В миг с себя все поскидывал, очки снял и обниматься полез, — сказала Клавдия, дивясь на Симакова — там, в ручье остывавшего. — Был бы хоть мужиком представительным, а то… Хорошо, что не выпивает, но на глаза слабоват. В тайге зачем мне парень очкастенький? Парьтесь, дошла банька.