Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Женившись, Мамбет стал приказчиком в большом торговом деле, связанном с Москвой и Петербургом, Бухарой и Хивой, Омском и Семипалатинском. Мамбет разбогател, но ему пришлось вернуться на родину, когда обанкротился Смаил и их общему имуществу грозила конфискация. Мамбет, продолжая заниматься торговлей, принял на себя и обязанности муллы. Во время восстания шестнадцатого года он был против Амангельды. Повстанцы угнали у него скот так же, как у нашей семьи. Но он, лишившись своих табунов и отар, оставался куда богаче моего отца. И если бы не революция, он разбогател бы опять. Во времена Алаш-Орды он снова стал подниматься и был избран имамом. Но тут установилась Советская власть, и все его планы рухнули.

— Теперь он, бедняга, в чужие дела не вмешивается, таится дома, — размышлял вслух отец. — И только одна надежда сейчас у него, как и у всех состоятельных: присвоить часть скота, присланного для голодающих…

Отец обижался на Мамбета, часто наезжавшего прежде к нему в гости. После дел, затеянных Еркином, Мамбет сразу скрылся и не предупредил нас. И вот теперь отец к нему не заехал, хотя его дом был на нашем пути.

Однако на берегу Аулие-коля отец не раз вспоминал и родичей Мамбета и его самого.

— Вообще-то хожа не всегда бывает богатым, — говорил он. — Но если много земли, то и скот легче приумножать. А в Аман-Карагае много пастбищ с высокой сочной травой. Вот и сын Жампы — Акхожа и сын Акхожи — Карахожа из года в год увеличивали свои стада, отары и табуны. Одних лошадей у Карахожи было до двух тысяч. Но пришел черный год джута «Такыр-коян» и погибло много скота — и только сотня лошадей осталась у Карахожи. Вот и пришлось ему взяться за ремесло муллы — обрезание. И Мамбет после падения Алаш-Орды тоже занимался этим малоприбыльным делом. Да и чем ему было заниматься: байбише Каракыз не принесла ему детей. Младшая жена — токал рожала только девочек. И только в наше беспокойное время дождался он сына. А ведь дочки — не опора очага! И вот теперь, пожилой и небогатый, он занялся, чтобы как-то существовать, ремеслом своего отца.

— Впрочем, — добавил отец, — его смиренности я не очень-то верю. Он найдет способ жить безбедно.

…Мы пробыли в Аман-Карагае около недели, гостили и в русских селах и в казахских аулах. С неохотой я отправился дальше. Будь бы моя власть, я жил бы здесь все лето. Все здесь есть — густой лес, и озеро с родниковой чистой водой, и освежающий воздух. К конским гривам липнут лесные ягоды. Не бывает здесь докучливых комаров и слепней. И хотя холод проник в аулы этого края, жить здесь все-таки легче, — выручают русские крестьяне Семиозерного. За все эти дни мы не встречали в Аман-Карагае пухнущих с голода, не видели просящих милостыню…

…Кустанай оказался небольшим городком на высоком берегу Тобола. Среди деревянных рубленых домов двухэтажные попадались очень редко. На широких улицах в сыпучих песках росли низенькие деревца.

— Городу лет семьдесят-восемьдесят, — просвещал меня и Кайракбая отец. — Костанаем его назвали по имени матери знатных людей из рода кипчаков Кангожа и Бальгожа. Могила Костан-ай, одной из двух близнецов, находилась на том самом месте, где заложен город.

У отца и в Кустанае был один родственник — богатый бай Мынайдар, ему принадлежали дом, магазин, мечеть и медресе — почти целый квартал.

Кустанайские баи тучнели от праздности — целыми днями пили пиво и играли в девятку. Отец тоже примкнул к картежникам и неожиданно для меня — прежде он соблюдал мусульманский запрет на спиртные напитки — все эти дни был под хмельком. Ему повезло в карты. Он выиграл целый мешок денег. Впрочем, в ту пору они ценились очень дешево.

Из Кустаная мы поездом доехали до Челябинска, и оттуда через Кинель к себе домой…

Не ради забавы по кругу бегут

За стрелкою стрелка: жизнь в беге минут.

Минута — и жизнь человека прошла!

И доли минуты тебе не вернуть.[2]

Так говорил великий Абай. Вот и нам казалось, что мы только вчера выехали из дому. Хотя нигде долго не задерживались, не гостили, а лето уже прошло.

Зима на берегах Сырдарьи начинается поздно, зато осень приходит рано и длится почти до декабря. У нас в Тургае к жатве обычно приступают в конце августа или в первых числах сентября, а здесь к этому времени весь хлеб бывает уже в закромах.

К нашему приезду жатва кончилась, и между нашей семьей и жителями местных аулов вспыхнули распри и ссоры. Я уже говорил, что отец весною многим одолжил семенное зерно из своей потайной норы, а осенью рассчитывал получить в пять-шесть раз больше.

Пришла пора получить долг, но должники, как сговорились, вернули отцу только то, что он давал. Будь бы это в старые времена, перед войной, когда отец был болысом — волостным, все бы обстояло иначе. Должники бы в дом принесли пшеничку. Не то бы он так уселся им на плечи, что никто бы и пискнуть не посмел. Но те дни миновали. Что же оставалось делать отцу? Он поехал в Ак-Мечеть к своему постоянному советнику Аралбаеву и очень быстро вернулся с казахом Лаумуллиным и еще двумя милиционерами. Лаумуллин, как поговаривали, был начальником штаба уездной милиции. Ему было лет тридцать пять, но, судя по всему, он прожил трудную жизнь. Во рту у него поблескивали вставные зубы, он припадал на правую ногу. Его смуглое в оспинках лицо наливалось кровью, когда он кричал, сжевывая слова. Но как ни крут был Лаумуллин, должники оказались тоже не робкого десятка. Их волю не могли бы сломить и кокандские наместники. Они не отступали. А когда милиционеры попытались применить силу, их самих едва не избили. Словом, долги отец так и не получил. Лаумуллин ни с чем вернулся в Ак-Мечеть.

Но и на этом дело не кончилось. Люди, обиженные отцом и милицией, написали заявления не только руководителям Туркестанской республики, но и в Москву. В начале зимы из Ташкента приехала комиссия. Отца посадили в тюрьму. Выручить его сумел только Аралбаев.

Опять из рук ушел достаток, приобретенный хитростью. Злился отец отчаянно. А тут на его беду и в семье у нас стало неблагополучно. Отец решил выдать замуж двух оставшихся сестер, с корыстной целью получить калым, и просватал их