Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

стороны появилась группа всадников; среди них были председатель уездного совета Алимбетов и уже знакомый нам Мауытбаев. Толпа раздалась, образуя проход. Всадники спешились и, пройдя сквозь толпу, взошли на помост.

Наступила тишина. Первым взял слово Алимбетов.

— Сейчас не время много говорить, — начал он. — Семипалатинская и Акмолинская губернии, желая помочь голодающим Тургая, пригнали к нам большие стада скота. Скот надо поделить — но не здесь, на площади. Если будем делить здесь, выйдет неразбериха. Надо быть справедливыми! Весь скот мы решили распределить по волостям Тургайского уезда, а волости будут его распределять для каждого.

— Неправильно говоришь, товарищ! — крикнул кто-то, и на помост взобрался Еркин Ержанов. Он взмахнул своей красноармейской фуражкой. — Скот надо распределять здесь, только здесь — между этими голодными людьми. Ни в коем случае не гнать по волостям! Пусть каждый сам гонит свою долю к себе! Так дело будет вернее.

— Правильно! Правильно! — поддержали Еркина.

— Перестаньте! — раздался густой хрипловатый голос.

Гул несколько приутих. Алимбетов хотел познакомить Еркина с Мауытбаевым, но Еркин усмехнулся:

— Придемся друг другу по вкусу, успеем познакомиться. Сейчас надо закончить дело…

— Я хотел дать слово этому товарищу…

— После, когда народ будет сыт, он скажет десять своих речей.

— А кто заставил их голодать? — сказал Мауытбаев. Ему не понравилось поведение Еркина.

— Царь!.. Белые!.. Алашординцы!.. — выкрикнул Ержанов.

— Ну и придирайся к ним!

— Нет, я придерусь и к тебе и к твоим друзьям. Вы сами последыши и царя, и белых, и алашординцев!..

— И я? — в упор спросил Алимбетов.

— И ты!

— Можно подумать, что ты, а не я председатель ревкома, — крикнул он Еркину Ержанову. — Ты распоряжаешься, а отвечать буду я. Так получается? Так кто же председатель?

— Ты!.. Но ты волк, прикрывающийся овечьей шкурой!.. Мы знаем, что ты был среди тех, кто тайно убил Амангельды…

— Был! — загудела толпа.

Дальше уже ничего нельзя было разобрать.

— Ойбай, уйдем! — дернул меня за рукав Кайракбай. Он был не только бойким, но и трусливым. Я пробовал упираться, но верный вестовой отца насильно поволок меня домой.

…Назавтра стало известно: Алимбетов и его сообщники бежали из Тургая от народного гнева.

В ту же ночь из Оренбурга в Тургайский ревком пришла телеграмма: «Пока не прибудет комиссия Джангильдина, скот запрещается раздавать. Комиссия выезжает на автомобиле. Охранять скот поручено военному гарнизону города…»

События на этом не кончились. Местных и приехавших баев стали арестовывать и привлекать к суду. Отец понял, что надо немедленно бежать. И мы бы уехали сразу, но днем нельзя было обращать на себя внимание, и отец с нетерпением дожидался ночи.

Длинным показался этот день отцу. Солнце взошло, поднялось к зениту и неподвижно застыло. Отец метался по комнате, будто под ним горела земля. Он был плохим мусульманином, не читал намаза, не соблюдал поста — уразы. Ему не было дела до бога, но сегодня он непрестанно повторял: «Боже мой! Боже мой! Спаси меня, аллах».

Под вечер хозяин дома пригласил нас к чаю. И только мы расселись вокруг самовара, как в комнату без стука вошли вооруженные люди. И среди них был Еркин. Отец побледнел, сузились его ноздри, потускнели, посерели глаза. Он хотел подняться и не мог, словно привязанный ремнями. Он хотел что-то сказать, но голос не повиновался ему.

— Погоди! — сказал Еркин. — Ты заволновался не зря. Тебя надо было бы убить сейчас, на месте. Но на этот раз я тебя не трону. И не ради тебя. Ради сына твоего, Буркута.

По щеке отца прокатилась слеза, но Еркин и не взглянул на него.

— Мальчик! — обратился он ко мне. — Я ведь узнал тебя вчера на площади. Ты стоял почти рядом со мной. Я скажу тебе, что мне хотелось давно тебе сказать. В шестнадцатом году, когда вешали моего старшего брата Нуржана, только ты один хотел помешать казни. Только ты один плакал. А ведь Нуржан был в руках твоего отца. Но ради тебя я не пролью крови.

— Дорогой, зрачок моих глаз, карагым! — отец протянул руку Еркину.

— Где у тебя совесть? Убери поганую руку! — разгневался Еркин. — Ты приехал с далекой Сырдарьи грабить голодающих. Вы степные волки! Вы находите друг друга по вою, и в Тургае сбились в одну стаю. Но вы не знали, что здесь для вас приготовлен капкан. Еще раз тебе говорю: я не пролью твоей крови ради сына. Но убирайся, покуда цел. Убирайся сегодня ночью.

И уже повернувшись к своим, добавил с ехидной усмешкой:

— Они хотели устроить той в этой суматохе. Не вышло! Кончился их той. Ну, пошли, товарищи. Здесь нам больше нечего делать.

ДОРОГАМИ РОДНЫХ КОЧЕВИЙ

Отец, стремившийся разбогатеть и на отдаленных берегах Сырдарьи и в пыльном Тургае, сам едва не попал в капкан. Наутро после разговора с Еркином он начал собираться в обратный путь. Жить в городке было и опасно, и бессмысленно.

Одну из наших трех лошадей отец продал и купил вместо нее верблюда, на которого удобнее навьючивать кладь. Верблюд предназначался Кайракбаю. Кайракбай, как обычно, пробовал пошутить по этому поводу. Но в то утро отцу было не до балагурства. Кровь отлила от его лица, ставшего бледным и злым. К отцу трудно было подступиться не то что Кайракбаю, но и пожилому уважаемому человеку. Кайракбай заегозил, как молодой бычок, помахивающий издали хвостиком перед грозным быком. Он даже не решился спросить у отца, какой дорогой мы поедем, и попросил меня узнать об этом. Но отец и мне сердито ответил:

— А тебе не все ли равно, ты ведь не знаешь дороги.

Я обиделся, но не оробел:

— Скажешь, тогда буду знать.

Отец, чтобы отвязаться от меня, нехотя рассказал:

— Вначале будем ехать вдоль озера Сарыкопа, потом пересечем джайляу Кызбеля, через Аксуат, возьмем направление на леса Аман-Карагая и святое озеро — Аулие-коль, оттуда доберемся до Кустаная. Там пересядем на поезд…

Я передал разговор Кайракбаю. Как он обрадовался, что скоро увидит родную степь! Как он просиял!

— Только жаль, что мы не остановимся у Сарыкопа. Он ведь ничего тебе не сказал об этом. Там наша зимовка — кыстау. Хорошо бы отдохнуть у озера денек-другой. Может, попросим его завернуть?

Но я посоветовал Кайракбаю не докучать просьбами и без того раздраженному отцу.

Мы стали собираться в дорогу.

Вначале наш путь проходил по глинистому скучному плато — такыру. Часто встречались белые, как пролитое молоко, солончаки. Кайракбай рассказывал мне, что именно сюда Амангельды заманил царские войска и здесь, в безводном пустынном краю, наголову их разбил. В этом сражении