Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— Я так и знал, Султеке, — сказал джигит, обращаясь к одному из своих спутников, — на десять байских сынков здесь приходится один сирота. Мне все ясно — теперь идемте в канцелярию, нам предстоит много поработать!

Когда члены комиссии ушли, меня вызвали к заведующему коммуны и стали отчитывать:

— Что же ты наделал?!

Чаша моего терпения переполнилась — мало того, что они сами врали на каждом шагу, — они и от меня требовали лжи. Они хотели, чтобы я обманул Гани Муратбаева и притворился сиротой!

На другой день я убежал из коммуны и поехал в Кармакчи. И правильно сделал: вскоре оттуда выгнали всех байских детей.

Кое-как добрался я домой. Отец сперва очень удивился и разволновался. Но, выслушав меня, успокоился. Он был отчасти даже доволен тем, что мы так легко отделались.

…В жизни нашей семьи за время моего отсутствия произошли серьезные перемены. Первое, о чем я узнал, едва переступив порог нашего дома, была весть о предстоящей женитьбе Текебая, моего старшего брата, которому было уже двадцать лет.

Невеста уже была у нас в доме. Она, как я узнал, еще не достигла совершеннолетия; отец долго скрывал все это от меня и не хотел мне даже ее показывать. Он купил ее за полпуда пшена у каких-то бедняков, опухших от голода. Родители девушки решились на этот страшный шаг ради спасения дочери и себя.

Мне стало не по себе от жестокости отца. Но все же хотелось посмотреть на девочку. И в этом мне помогла жена Кайракбая — Катира, я доводился ей младшим шурином. Согласно казахским обычаям, она могла показать мне невесту моего старшего брата — нужно было только сделать ей коримдик — подарок за право посмотреть невесту.

Выбрав удобный случай, мы проникли в дом, где жила девочка. Катира распахнула занавес — и я не поверил своим глазам.

Это была очень красивая худенькая девочка. Чем-то она походила на большую куклу. Мне она показалась удивительно светлой. Я даже не знал, сколько лет можно было дать Шинар — так звали ее. Восемь? Десять? Двенадцать? Одета она была в сильно поношенную, большую, не по росту одежду.

Катира только посмеивалась, глядя на мое изумление.

Однако мне было не до смеха.

Чем старше я становился, чем больше понимал, тем больше удивлялся жадности и жестокости моего отца. Зачем ему понадобилось отправлять меня в коммуну? Зачем он так несправедливо поступил с этой девочкой, отобрав ее у родителей? Каждый день в его голову приходили все новые и новые затеи, одна злее и коварнее другой.

Так думал я, глядя на эту маленькую светлую невесту. Неожиданно в комнате появился отец. Я его попросил выйти для разговора наедине и твердо сказал:

— У меня есть одна большая просьба, агеке! Я хочу, чтобы эту куколку, которую здесь называют «келин», сегодня же отвезли отсюда.

Отец удивился моей смелости и моим словам:

— Куда, почему? Я не понимаю тебя, Буркут.

— Я прошу отвезти Шинар в дом для сирот. А почему? Надо ли об этом говорить, отец. Но если ты не выполнишь моей просьбы, я уйду сам из дому. Ты спрашиваешь, куда? Уйду — и все. И никто не узнает, куда я уйду.

Пытаясь изменить мое решение, отец называл меня самыми ласковыми словами, но сам бледнел и злился.

— Ты правда все обдумал, в своем ли ты уме, мой сын?

— Я хорошо помню твои слова, агеке: «Бог не много дал нашему роду, но в твердости он нам не отказал». Что я сказал, то сказал, агеке. Выбирай в доме меня или келин. И если ты спрашиваешь «почему», я тебе отвечу. Постеснялся бы ты за полпуда проса покупать этого бедного ребенка…

Как мне ни хотелось держаться твердо, я тут сбился и захныкал. Я ведь тоже был еще мальчиком.

— Постеснялся бы ты, отец, так покупать жену для своего родного сына.

Отец пробовал подавить свой гнев. Его рот скривился, мускулы лица мелко дрожали, словно кипящий в котле курт. И особенно жестокими были его скрещенные руки: окаменелые сжатые кулаки были готовы вот-вот нанести удар. Но неожиданно он размяк, неопределенно махнул рукой, показывая куда-то в сторону пустыни:

— Ну что ж, убирайся!

И я пошел, сам не ведая куда. А он закричал мне:

— Подожди, остановись!.. Ты ведь всегда слушался меня.

— Что сказано, то сказано, — отвечал я сквозь слезы, — если ты не хочешь устроить девочку в дом сирот, то я, агеке, оставлю твой дом.

— А если я не отпущу ни тебя, ни ее? — В голосе отца звучала усталость.

— Что ты, меня веревкой привяжешь? Я упрям, отец. Не удастся убежать — брошусь в Сырдарью или повешусь!

— И что ты нашел в этой…

Тут отец грубо и несправедливо обругал бедную эту девочку:

— Чего тебе страдать из-за нее…

— Издеваешься ты над человеком, агеке. Она же человек…

Отец замолчал. Он потянулся ко мне, словно испытывая прилив отцовской нежности, простонал, но снова взял себя в руки и окаменел.

Почувствовав недобрый его взгляд, я снова пошел из аула.

Неподалеку от нашего дома начинались густые сырдарьинские камыши. В них были протоптаны конные и пешие тропы. Этой весной, раньше, чем тронулся лед на реке, стаял снег и почти просохла земля. Я брел к Сырдарье узкой тропинкой. Не знаю, много ли я прошел, когда услышал за собой стук копыт. Конечно, это меня догонял отец.

— Бокежан! — назвал он мое самое нежное имя.

Но я не ответил. Он обогнал меня, спешился и загородил путь:

— Довольно дурить, сын! Надо возвращаться домой.

И хотя слова были самыми обыкновенными, в отцовском голосе слышалась необычная теплота. Я ему так же тепло ответил, что вернусь. Лишь бы он исполнил мою просьбу.

— Сынок, зря ты так переживаешь! — еще мягче заговорил отец. — Ты не смотри на молодость Шинар. Ей уже четырнадцать лет. А деды говорили, что девушка и в тринадцать уже хозяйка юрты. Мне же приходилось видеть, как приходят в дом и десятилетними. Поначалу ведут хозяйство, а потом становятся женами.

— Не те времена сейчас, агеке…

— Ах ты глупый! — Отец, кажется, даже улыбнулся. — Разве она уже не была несколько месяцев женой твоему старшему брату? Как же быть? Если мы ее отпустим — это будет настоящий грех!

— Никакого греха не будет! В детском доме она себя лучше почувствует.

— А вдруг она сама откажется уйти?

— Так она может отказаться только из страха. А не побоится и пойдет, где ей лучше, — полетит, как годовалый верблюжонок.

Все-таки отец продолжал настаивать на