Селфхарм - Ирина Горошко

– Ты справилась!

– А где Михалина, Джульетта Алексеевна?

– Какая я тебе Джульетта Алексеевна? Просто Джульетта! Михалине тут не место. А ты – ты прошла испытания.

– Какие испытания?

– Ты справилась, Аня. Теперь мы – твоя семья. Ты принята, Аня. Я всегда знала, что ты лучше Вики. Ты доказала мне это.

– Вики?

Пещера исчезает, исчезает Джульетта, Аня сидит на кровати в своей комнате, окна завешены бордовыми занавесками, рядом мама, на её плечи накинута чёрная шуба.

– Анюта, ну конечно, мы гордимся! Вика обычная, а ты – ты творческая натура! Скоро будешь свой фестиваль делать, да? Или на искусствоведение иди, пиши диссертацию о театре! Аня, мы так тебя любим!

Мама обнимает Аню, приближает к ней лицо.

Мамины губы мягкие и влажные.

Декабрь 2015

Эта Горелочкина – как птичка, кружит вдоль столов с едой, подлетела – выхватила кусочек пирога на тарелку, подлетела – виноградинку. Длинная, тощая, кружит, словно не ей всё это, словно больше взять нельзя, только по кусочку – хвать, хвать, хвать.

Раздражает это или умиляет, не понять. Сегодня скорее раздражает. Бери ты то, что твоё по праву, чего ты кружишь всё, кружишь?

Джульетта проснулась в семь. Не глядя, спит Аня или нет, начала говорить. Про то, что сегодня день непростой – три спектакля, разговор с режиссёром, переговоры с менеджером. Надо же упор делать, что наш фонд маленький, небогатый, что театр тоже должен постараться найти финансирование, не рассчитывать, что всё сделает фестиваль.

Из Ани вырывается разве что сонное мычание. Сколько можно спать? Ещё же и в магазин забежать – помнишь, Фаина Петровна просила ей духи посмотреть? Нет, не в дьюти фри, а именно в фирменном магазине, Аня, ну как можно не слушать, а?

А вылет завтра во сколько, кстати?

Аня лезет в сумку, протягивает Джульетте распечатку. Я без очков такой мелкий шрифт не вижу, ты посмотри – Аня смотрит. Говорит.

Спускаются к завтраку в семь, только-только начали накрывать.

Поторопи их, Аня, нам же бежать надо.

Не торопятся – завтрак вообще с восьми.

Возвращаются в номер.

Аня молчит.

Джульетта говорит.

Фонтанирует.

Аня впитывает.

Впитывает.

Аня вернётся домой и проблюётся.

Аня мечтает, как вернётся домой и проблюётся.

Потом.

Сейчас нельзя.

Это же Париж.

Джульетта взяла её с собой.

Это же Париж, а никакого Пер Лашез не будет.

Никаких могил Рембо и Моррисона.

Потому что ниточкой повязаны Аня и Джульетта.

Не интересно Джульетте в Пер Лашез.

Нитка скручивается в петлю и душит Аню.

Аня молчит.

Джульетта фонтанирует.

Чего она молчит.

Не нравится, что говорю так много – скажи.

Не нравится, что таскаю с собой по магазинам – скажи.

Что ж за тварь ты бесхребетная.

Иногда Джульетте так и хочется встряхнуть её.

Потрясти, чтобы вообще проверить – оно живое?

Оно ещё дышит или просто вид делает?

Раз молчит – значит, нравится.

Значит, всё в порядке.

Так ведь?

*

Джульетта оделась, Джульетта готова идти.

Аня засела в туалете.

Что ж так долго-то.

Аня сидит на закрытой крышке унитаза. Голову обхватила руками, голова дымится. После вчерашнего трёхчасового спектакля с громкой музыкой и очень ярким световым шоу голова не проходит. После ампутированных часов сна, ампутированных часов в одиночестве, так Ане необходимых, – голова не проходит. Ещё два дня, Ань.

Два дня.

Эсэмэска от мамы: «Ты как? вчера не отписалась».

Аня пытается что-то написать, но пальцы не слушаются.

В них просто нет сил, чтобы что-то писать.

Отбивает четыре буквы: «норм». Отправить. Ей их ещё припомнят, эти четыре буквы, это «равнодушие», отсутствие деталей – мать такие краткие ответы всегда на свой счёт принимает, оскорбляется, обижается. Это будет, будет – но там, не тут, потом, не сейчас.

Сейчас надо встать с этой крышки, Джульетта за дверью уже гремит ключами.

Сказать, что болею? Что не могу? Неправда ведь. Могу.

Аня выходит.

Смотрят спектакль. После спектакля – ужин с режиссёром и менеджером. Аня как-то переводит переговоры и напрочь забывает, что там Джульетта говорила про финансирование.

Она опять это делает. Демонстративно отказывается произносить то, что Джульетта просила. Опять показывает, что плевать ей на Джульетту, что не ставит она мнение и просьбы Джульетты ни во что.

– Аня! Финансирование! Алё!

И смотрит опять этим туманным взглядом. Может, она принимает что-то? Чего такая заторможенная. О, кажется, припоминает.

Поворачивается к улыбающемуся менеджеру. Наконец произносит то, с чего вообще и нужно было начинать разговор. Менеджер сразу улыбаться прекращает. Затирает что-то про то, что надо смотреть, не факт, что получится, перевозка декораций – может быть, конечно, но ещё и авиабилеты…

Замолкает, смотрит в сторону. Аня вообще поникла, скукожилась.

– Не сутулься, Аня!

Распрямляет спину. Смотрит мимо. Джульетта пытается перевести в шутку, улыбается, ну же, Аня, смеяться над собой тоже надо уметь. Не улыбается в ответ. Смотрит сквозь. Да что с тобой не так?

Джульетта опять ей недовольна. Аня, пустая башка, как, блин, можно было забыть, а? Она ж всё утро тебе голову этим финансированием трахала, ну вот и как это – обсудить всё, кроме него?

К столику подходит Алиса Игнатова, критик и куратор из Москвы, делает один из фестивалей, которые Джульетта уважает, на которые Джульетта ориентируется. Спрашивает, как им спектакль. Джульетта отвечает с этой её менеджерской, прагматической точки зрения, что декорации великоваты, актёров много, звёздных имён нет – как билеты на такое продавать, чтобы хоть что-то отбить?

Алиса рассеянно кивает. Аня видит, Аня поняла, что она не про это спрашивала. Большой крутой спектакль про родовую травму, про женщин, выросших без отцов и передавших этот опыт дочерям, которые повторяют его точь-в-точь, рожая без мужей. И более того, режиссёр (конечно, такое могла только женщина поставить) ввернула туда символику из индуизма, идеи колеса сансары, из которого, как из травмы, героини пытаются вырваться.

– А я вот не поняла про эту в самом конце, когда весь этот ужас происходит и всё рушится – видели женщину танцующую? – Алиса впервые смотрит на Аню тоже. – Похожа на персонажа какого-то из восточной мифологии? У которой пояс из отрубленных рук и на шее – отрезанные головы? Мне кажется, это важно, кто это?

Джульетта растеряна, видно, что ей неинтересно, непонятно, чего Игнатова вообще прицепилась с тем спектаклем. Режиссёр неизвестная, пьесу написала сама – ну ни одного имени, за какое можно ухватиться, просто поверхностное претенциозное нечто. Джульетта вообще половину спектакля проспала.

А Аня знает ответ, знает! Вот сейчас Джульетта удивится,