Селфхарм - Ирина Горошко

– Ну так это же понятно, Михалина.

– А тебе не кажется, Аня, что Джульетта должна быть в курсе такого? Надо её дождаться!

– У этого мужчины погиб ребёнок. Он хочет как можно скорее убраться отсюда и оказаться дома. Как мы можем этому мешать? И при чём тут вообще Джульетта?

– Надо дождаться Джульетту. Ваня, не вызывай такси.

Подходит актёр, что-то спрашивает у Вани по-испански. Рыжий Ваня краснеет, отчего становится ещё ярче и неуместнее, и растерянно переводит взгляд с Михалины на Аню.

– Ваня, вызывай такси.

– Нет, не вызывай.

Актёр наблюдает за этим, что-то бормочет, потом растворяется. Как-то он всё-таки уезжает в аэропорт.

Апрель 2016 1.

Теперь я точно знаю, что меня ждёт в аду, если он существует: я буду проводить театральные фестивали. Коллективы всегда сложные, технические детали – несогласованные. Администрация площадок противостоит до крови любым попыткам выйти за рамки привычных схем и действий. Волонтёры опаздывают, лгут и забивают на договорённости. Коллеги устраивают скандалы по любому поводу. Фуры с техникой и декорациями застревают на таможне и опаздывают на десять часов, сдвигая все графики. Режиссёры грозятся отменить спектакли из-за любой мелочи. А ещё на площадке всегда холодно, а машины с арендованными тепловыми пушками застряли в пробке на весь день.

И телефоны. В аду у меня пять телефонов, и все они бесконечно звонят, сообщая о новых и новых факапах, требующих немедленных действий. Актёры капризничают, менеджеры ноют, как всё плохо организовано. Технические работники всегда пьяные, а гримёры, костюмеры и настройщики музыкальных инструментов вечно опаздывают. Злоебучие журналисты ноют, что репетиция не начинается вовремя, а актёры и режиссёр растворились в пространстве (смылись бухать), и интервью брать не у кого.

В аду я бесконечно оправдываюсь за косяки других людей. Я всегда раздражена, я ненавижу человечество. Каждый ёбаный день начинается с приступа паники.

И длятся фестивали вечность.

*

Открывает глаза.

Темнота.

Тишина.

Свешивает с матраса руку-плеть. Проводит пальцами по пыльному полу – телефон. На экране 4:15. Откидывается на подушку.

Легче сдохнуть, чем снова заснуть.

Заселение – переписка – таможня – Джульетта – Дубовский – Михалина – волонтёры – транспорт – Аня, надо позвонить срочно – не забыть забрать афиши – какие, на хуй, афиши – забрать

забрать

забрать

забрать

Ёбаные афиши!

Поднимает тело с кровати, несёт его в туалет.

Выходит, ложится на пол в прихожей.

Сна нет.

Желаний нет.

Жизни нет.

По потолку размазываются тени от фар машин.

Эти тени живее, чем Аня.

Эти машины живее, чем Аня.

Этот пол живее, чем Аня.

Поднимает тело, несёт на кухню.

В окне – тьма.

На настенном календаре половина ячеек-дней плотно закрашена чёрным маркером. Шестнадцатое апреля. Монтаж двух спектаклей. Показ одного. Осталось замазать тринадцать дней. Прожить тринадцать дней.

Она доживёт?

Похуй.

Открывает банку с кофе. Вдыхает аромат, бежит в туалет.

Блюёт.

Садится на унитаз.

Жрать она сегодня не будет.

Таксист болтает о том, что цену на бензин снова подняли.

– Остановите машину!

Выезжает на обочину, тормозит. Аня выскакивает из машины, наклоняется вперёд. Изо рта брызжет прозрачное. Из глаз и носа течёт.

Вытирает лицо салфеткой, возвращается в салон.

– Вы точно доедете?

– Не волнуйтесь, у меня пакетик есть.

– Ну ладно, – протягивает водитель. Оставшуюся дорогу молчит.

У служебного входа пусто. Никто не курит, не пьёт кофе, не матерится. А может, Аня сошла с ума? Нет никакого фестиваля, никакого монтажа. Сейчас она дёрнет за ручку служебного входа, а её никто тут не знает – скажут: девушка, какие «Слёзы Брехта», о чём вы, девушка, как себя чувствуете? И окажется, что это у Ани психоз, что она – шизофреничка, что нет никаких «Слёз Брехта», и «Искусства ради искусства» тоже нет, что это она живёт в своей придуманной реальности. И никакой Громовской Джульетты Алексеевны, и никакого Петра Дубовского, никого нет!

Аня входит на сцену. Рабочие сидят на ступеньках, болтают, гогочут.

– А я им и говорю, какой, на хуй, половик, переписывались же о ковролине! – гнусавит Бобров.

– Никита, чё как?

– Да хуйня, наши шведы свалили завтракать, ждём, когда вернутся, чтобы работу начать.

Аня спускается в зрительный зал. Снимает куртку, раскручивает шарф.

Кидает тело на сиденье.

Оно всё реально.

Работа мечты. 2.

Я – котёнок, рождённый мёртвой кошкой. Моё крохотное тельце дрожит, глаза затянуты плёнкой. Я никогда не согреюсь. Я никогда не прозрею. Я обречён погибнуть.

Мёртвая мать лежит рядом, тело её без молока. Я обречён на холодную гибель, я обречён на голодную смерть. Никому не нужный жалкий кусок плоти.

– Ну, кто готов зачитать, что получилось? – с улыбкой предлагает женщина-драматург из Германии.

Аня по школьной привычке опускает глаза.

– Давайте я начну, – голос доносится из другого конца зала, – мой этюд называется «Чёрная сперма», – по залу проносится смешок, – да, именно так. У нас есть тёмная комната с чёрными стенами и несколько незнакомцев, которые там собрались. Зачем, что они собираются делать, почему раздеваются? Итак, прошу тишины.

Парень, скорее всего, студент. Специально что-то эпатажное такое придумал, кайфует, что все его слушают. Аня не может сосредоточиться, но, кажется, там про некий особенный вид дружбы: четверо человек ничего не знают друг о друге, но регулярно встречаются в одной и той же тёмной комнате, чтобы воплощать фантазии.

А у тебя, Аня, что? Задание простое – за десять минут накидать короткую историю. А у тебя – почему-то какие-то коты, мать умерла, котёнок жив, но тоже скоро умрёт.

– Акты, договор. У них подпишешь, одну копию отдашь, одну нам оставить, – в коридоре Академии искусств после мастер-класса Давид протягивает Ане бумаги. Ни на какой мастер-класс она, конечно, не собиралась, но раз уж пришлось ждать Давида в зале, попробовала использовать метод свободных ассоциаций в драматургии.

И когда Давид вообще успел вернуться? Аня даже не заметила. Пролетела его стажировка, шесть месяцев прошло. Ни одного сообщения, ничего за шесть месяцев. Ну и ладно. С чего бы ему ей писать. В фейсбуке его всё время отмечала на фото какая-то блондинка фигуристая, вся в татуировках. Нахера ему какая-то Аня, когда там и Берлин, и театр, и сиськи улыбчивой блондинки? Красивая пара, художник нашёл свою музу – всё обсуждали Фаина Петровна с Джульеттой, а Аня делала вид, что не слушает, ковыряя кожу до крови пластмассовым обломком колпачка от ручки.

– Написала что-нибудь, покажешь? – зверёк внутри встрепенулся от этого голоса, от нежности, сквозившей в этом