За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

— Лёша, ты хорошо питаешься? Рубашки себе гладишь? Чистое бельё в шкафу нашёл? Какие новости в гарнизоне? Не сошёл ещё с ума на своей службе? — завалила его вопросами заботливая супруга. Но самый важный прозвучал в конце, словно прибережённый на закуску: — Ты когда приедешь, Лёша? Мы по тебе соскучились.

Она часто так выражала чувства, не выпячивая их наружу и прикрываясь местоимением «мы»: «мы любим тебя», «мы тебя ждём», «мы тебя не дождались и ложимся спать». Он привык к этому «мы» и воспринимал его как «я и наши дети». Мальчишки характером пошли в отца, и признания в сыновней любви от них тоже звучали крайне редко — обычно в день рождения кого-либо из родителей и обязательно в присутствии родни.

— Как вы там, Маша? Разместились удобно? Море далеко? — задал свои вопросы Алексей Васильевич и услышал в ответ стандартное:

— Всё хорошо! Не волнуйся. Приезжай скорее. Целуем.

Маша была на два года его моложе. Когда Алексей встретил её в поликлинике на окраине Новосибирска, она — худенькая, небольшого росточка, легко порхающая в пространстве, как мотылёк, — показалась ему совсем ещё юной девчушкой. Будучи практиканткой в процедурном кабинете, Маша очень трепетно относилась к своему делу: принимала каждого пациента как родного, уделяя этому максимум отведённого времени. Возле кабинета всегда собиралась очередь, но в обиде никто не оставался.

Алексей как курсант военного училища состоял на медицинском обслуживании в местном армейском медучреждении. И забрёл он туда специально, заприметив в освещённом окне симпатичную медсестру. В тот вечер он спешил в кино на «Фантомаса». Уже через полчаса знакомства фильм они смотрели вместе. А в следующем увольнении, которое состоялось через две недели, Алексей сделал Маше предложение. Накануне он весь день с волнением обдумывал, как обставить этот обязательный ритуал, но в результате просто переступил порог её кабинета, не заметив начальствующего над практиканткой-медсестрой пожилого доктора, и медленно произнёс:

— Я люблю вас, Маша… Уже две недели. Но чувствую, что буду любить вечно. Предлагаю вам стать Марией Шагановой, — и зачем-то добавил: — Не обещаю, что с этой фамилией вам будет легко…

Доктор, вышедший из процедурной, восторженно захлопал в ладоши, а Маша смущённо кивнула, и её щёки красиво зарделись.

Через неделю после того, как они погуляли на свадьбе брата Василия и его избранницы Элеоноры, распорядитель городского ЗАГСа, женщина необъятных размеров с улыбкой хищницы, объявила их мужем и женой. И только тогда Шаганов позволил себе поцеловать новоиспечённую супругу, с наслаждением залюбовавшись вспыхнувшим девичьим румянцем.

Когда через год, уже в Забайкалье, у них родились близнецы, Алексей, не задумываясь, объявил Славика и Владика продолжателями офицерской династии Шагановых, но Маша ненавязчиво умерила пыл счастливого папаши. «Выбор за ними», — только и сказала она, но после этих слов молодой отец понял, что не всегда точка зрения жены будет совпадать с его представлениями о жизни. И был прав: Маша не была послушной женой, и многие семейные решения рождались в спорах, при этом мнение мужа она никогда не принижала и каким-то филигранным способом обходила риски обид. После любого, даже самого жаркого спора вердикт, озвученный Машей, становился решением семьи. Строгим табу для обсуждения на кухне и вообще где бы то ни было являлась служба мужа, причём о своих медицинских делах Маша могла щебетать бесконечно.

Один раз за семейным ужином, когда малыши видели третий сон на двоих, Маша то ли в шутку, то ли всерьёз спросила:

— Лёша, а если бы ты вдруг узнал, что я завела любовника, скажем, кого-то из молодых коллег? Что бы ты сделал?

Вопрос застал его врасплох. Он даже отложил в сторону вилку и перестал жевать. Он не знал, что ответить, так как никогда не думал над этим и безраздельно доверял жене, как и его отец доверял матери. «Верность — это тот универсальный клей, что сохраняет и крепит семью даже в периоды внезапных потрясений, — как-то сказал ему отец. — Измена, даже если будет прощена, рано или поздно коварной червоточиной семейный союз разрушит».

Лёша с детства боялся слова «измена». «Это когда тебя предаёт тот, кому ты верил», — доступно объяснил отец, когда младший Шаганов задал ему один из миллиона детских неудобных вопросов. И после такого незамысловатого объяснения сын навсегда усвоил, что нет ничего страшнее в мире, чем измена.

Тогда он ничего не ответил Маше. Молча завершил ужин, вымыл за собой тарелку и ушёл на позднюю прогулку в парк. А она сидела в одиночестве на кухне, вытирала платочком слёзы и корила себя за этот нелепый вопрос.

Когда Алексей вернулся — хмурый, измученный собственными сомнениями и насквозь промокший под внезапным ливнем, — Маша встретила его в прихожей и прижалась к нему всем телом, крепко обхватив шею руками. А он стоял как истукан в луже стекавшей с него воды и молчал, не зная, как ответить на её ласку.

— Глупый, — она собирала своими горячими губами капли дождя на его шершавых, с вечерней щетиной щеках, — надумал, как всегда… Я никогда не предам тебя… — Это было самое откровенное признание в любви, которое когда-либо звучало из её уст.

…В аппарате раздалось механическое «время разговора истекло» и зазвучали длинные гудки. А он ещё долго сидел с телефонной трубкой в руке, представляя, как стройная загорелая Маша в новом купальнике лазурного цвета, утопая в белом песке, бредёт по кромке сверкающей солнечными бликами морской воды. И ревновал её к этому песку, морю и южному солнцу.

Из дневника поручика Перова Петра Аркадьевича

Бобруйск, 4 мая 1828 года

Сегодня на рассвете завершил свой земной путь товарищ мой Андрей Ланевский. Господь сжалился над ним и милостью своей ниспослал избавление от тяжких мук. Я, горько рыдая, стоял у его могилы на госпитальном кладбище и вспоминал нашу добрую мужскую дружбу. Как служили мы в этом гарнизоне, он — инженером, я — в артполку. Как по глупости мальчишеской сошлись на дуэли, повздорив (даже не хочу вспоминать за что), но оба выстрелили в воздух и обнялись по-братски. А потом пили неделю с секундантами и полковым врачом Кириллом Мефодиевичем за наше чудесное спасение и доброе здравие. Как французов били, жаждая славы, без страха перед смертью да с молодецкой удалью. Как раненные в одном бою вражеской шрапнелью лежали в гарнизонном госпитале и мечтали там о новых баталиях, славных победах и орденах.

И в заговор я вступил только потому, что там был мой друг, а ему