За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

Здесь до последнего времени проживал Маланчук на пару со своей подругой Зинаидой Макушиной, работницей зефирного цеха известной кондитерской фабрики «Красный пищевик». Кличка Зефирка, приклеившаяся к ней ещё на заре молодости, очень подходила белокурой, белокожей и со всех сторон пышной женщине.

Оказавшись на пороге дома, Шаганов сразу почувствовал носом приятную смесь запахов шоколада, зефира и ванили, хорошо знакомых и любимых с детства.

Вышедшая на крыльцо Зина тоже источала эти ароматные запахи, но встретила его недоброжелательно. Сопровождая подполковника из крохотной тёмной прихожей в небольшую гостиную с окнами без занавесок, Зефирка сквозь зубы прошипела что-то похожее на:

— Нагрянули начальнички… вспоминают о людях, когда их уже нет.

Зинка сразу раскрыла местонахождение своего сожителя, вернее, уже бывшего сожителя, поскольку среди живых он уже не числился. Маланчук, скончавшийся от инфаркта этой ночью прямо перед окнами её дома, был доставлен в Морзоновскую больницу[20]. Там его спасти не удалось, и в данную минуту несчастный ожидал опознания и вскрытия в местном морге.

Зинка пыталась изобразить вселенскую скорбь на лице, при этом зачем-то искала виновных в смерти сожителя. А виновны были все, кого она знала заочно по его рассказам, а больше всех «тот обрубок, что приходил к нему затемно».

Шаганов решил не втягиваться в бесполезные дискуссии с Зефиркой и задал вводный, как он считал, примирительный вопрос, который должен был навевать добрые воспоминания и стать затравкой для получения более существенной информации прежде всего о приходившем затемно госте:

— А где вы, Зина, познакомились с Дмитрием?

Этого она точно не ожидала и слегка опешила.

— Так это… в ресторане. Мы, как помнится, Люськи Шарыгиной день рождения отмечали, а он подошёл — красивый, в офицерской форме — и на танец пригласил, — по глазам было заметно, что эти воспоминания ей приятны. — Танцевал «медляк» и всё по спине меня поглаживал. Говорил, что сластью от меня пахнет. Разве ж сласть может пахнуть?

— Ещё как может, — утвердительно кивнул Шаганов, — так же, как и горечь…

Зинка глянула на него доверительно.

— Человек он был во всех отношениях положительный: образованный, интеллигентный, чистоплотный, Есенина наизусть читал. А что пил, то кто сейчас не пьёт…

«Как кардинально могут отличаться характеристики одного и того же человека, данные разными знающими его людьми. И вот решай потом — грешник он или святой?» — подумал Шаганов и, чувствуя, что его общение с Зефиркой вроде бы незаметно перешло на более тёплые доверительные нотки, обратился к сути своего визита:

— А кто вчера вечером приходил к Дмитрию?

— Не рассмотрела я того гостя, — ответила Зина, одновременно убирая пустую водочную бутылку и банку из-под шпрот со стола. — Я-то и Диму из госпиталя не ждала, в ночную на фабрику собиралась.

Она громко всхлипнула.

— А какой он был, тот гость? — спросил Шаганов.

— Так темно уже было. Спиной он ко мне сидел, да ещё голова капюшоном закрыта была. Из окна заметила только, что он небольшого росточка, коренастый, руки короткие, как обрубки, и плечи крепкие, как у быка. Да и сам он был как деревянный обрубок. Я его так про себя и окрестила.

Они спорили друг с другом, не слышала о чём, да и не старалась шибко. А когда обрубок ушёл, Димка на лавке остался. Сидел и сидел себе молча. Я, когда на смену вышла, от крыльца позвала его, а он молчит и не шелохнётся. Неотложка его, бездыханного, в Морзоновку завезла, не знали, что он военный, потому в госпиталь не сообщили.

— Этот коренастый к Маланчуку не притрагивался? — решил уточнить Шаганов.

— Да вроде нет. Не заметила я ничего такого. Кричал он на Диму только, а тот вроде как огрызался.

Слёзы скупо оросили белоснежные Зинкины щёки.

— Всё о домике на море мечтал…

Алексей Васильевич двинулся к выходу. Под ногами заскрипели старые деревянные половицы. Он наклонил голову под низким дверным косяком, но был остановлен окриком:

— Погодите! Он вам кое-что оставил…

Шаганов остановился и через минуту увидел, как Зинка выбирается из открытого погреба с толстой стопкой книг, перетянутой бечёвкой. Когда они оказались в руках у подполковника, Зефирка, всё ещё всхлипывая, произнесла:

— Так и сказал: «Если со мной что случится, отдашь это подполковнику Шаганову Алексею Васильевичу». Будто чуял беду, сердешный…

Перед тем как запрыгнуть в уазик, Шаганов обернулся и увидел, как женщина, скорчившись, словно от страшной боли, рыдает. Но не успел он сесть в автомобиль, как из Зинкиного распахнутого окошка включённый на полную громкость транзистор щедро выдал Песчаному переулку популярную песню:

Миллион, миллион, миллион алых роз

Из окна, из окна, из окна видишь ты.

Кто влюблён, кто влюблён, кто влюблён и всерьёз,

Свою жизнь для тебя превратит в цветы.

— Жизнь продолжается, — произнёс он и тут же добавил: — Серёжа, поднажми, сегодня у нас ещё уйма дел.

Уазик взревел как раздражённый хищник и, словно освободившись от надоевшей привязи, резво помчался по узким пыльным улочкам старого Форштадта. Шаганов думал о Маланчуке. Алексей Васильевич считал его человеком безобидным, к тому же безвольным и слабохарактерным. Таким не место в армии, да ещё на командных должностях. Может быть, из него получился бы неплохой инженер или технолог, но высокое покровительство повело не по тому пути, порой не давая выбора. Шаганов искренне жалел, что Маланчука не стало. А ещё жалел, что не выслушал его во время их последней встречи. Начштаба явно хотел сообщить что-то важное… И не мотался бы сейчас Шаганов по гарнизону, разрываясь на части.

Не теряя времени, он с трудом развязал тугой узел бечёвки и бегло изучил содержание «передачи» от Маланчука: древнюю книгу в обложке бордового цвета с названием на латинском языке, такую же старинную, махрящуюся тускло-жёлтыми страницами тетрадь, убористо исписанную латинскими буквами, и третий артефакт, который Шаганов воспринял как нечто более родное, — дневник некоего царского поручика Перова Петра Аркадьевича на русском языке!

4

Дом под номером 24 на Ульяновской улице был построен в 1970 году одновременно с соседствующим домом 26 для семей сотрудников машиностроительного завода имени В. И. Ленина. Новый, совсем ещё крохотный район за обширные поля вокруг двух новостроек в народе нарекли «Русским полем». А через несколько лет «Русское поле», когда стало полноценным жилым микрорайоном с десятком домов, школой, детсадом и гастрономом, вдруг с чьей-то лёгкой руки получило название «Даманский» в честь легендарного острова на реке Уссури, где годом раньше