Ведьма Запада мертва - Кахо Насики

не столько оттого, что я с ней расставалась, сколько от тяжести того комка, что был у меня в сердце. Бабушка смотрела на меня с тревогой и печалью. Я понимала, чего она ждет. Она хотела, чтобы я, как раньше, до той истории, сказала ей: «Бабушка, я тебя люблю». Но я не смогла.

Машина тронулась, выехала за ворота, свернула с дорожки, и бабушки уже не стало видно, а мне все казалось, что я по-прежнему чувствую на себе ее будто просящий о чем-то взгляд.

С тех пор прошло два года.

Теперь я каждый день хожу в школу.

В новой школе, конечно, тоже были свои компании, но они не казались мне такими удушающими, как в прежней. И потом, у меня появилась новая подруга. Ее звали Сёко. У Сёко был очень своеобразный вкус, собственный взгляд на вещи, и мне даже просто находиться рядом с ней было интересно. За словом она в карман не лезла, но говорила всегда без злобы, и в ее словах почти всегда была логика. При этом в классе она держалась немного особняком. Ее индивидуальность проступала так чисто и ясно, что казалось: даже если бы Сёко подстригла ногти, то и отрезанные кусочки ее ногтей оставались бы чем-то, что невозможно спутать ни с кем, кроме Сёко. Мы сблизились почти сразу после моего перевода в новую школу из-за одного случая. И с тех пор как-то само собой вышло так, что мы почти все время были вдвоем.

Но и про ведьминскую учебу я не забыла. Я стараюсь, если сама что-то для себя решила, обязательно доводить это до конца. Может быть, именно такими стараниями я и пыталась не дать окончательно оборваться той нити, что связывала меня с бабушкой. Когда я думала о ней, у меня всегда становилось тяжело на сердце. До сих пор мне кажется, что, когда я наговорила столько ужасного про Гэндзи-сан, это был просто «выплеск» чувств, который я уже не могла остановить. (Слово «выплеск» я совсем недавно выучила из книги. В обычной жизни я его еще ни разу не употребляла, так что оно еще не стало для меня по-настоящему своим.) Но сожалеть и каяться я пока не собиралась.

Но, может быть, и для бабушки та пощечина стала невольным «выплеском» чувств, которые она уже не могла удержать? В конце концов, бабушка ведь не только ведьма. Она еще и просто человек. После того как мы расстались, я все чаще стала об этом думать. Конечно, где-то внутри у меня до сих пор есть часть, которая упрямо твердит, что я не могу ее простить. Но держать в себе такое — тоже работа, и довольно утомительная. Мне уже как-то слишком тяжело продолжать это. Да и потом… то, что я сделала в ответ, тоже было ужасно. То, как я уехала, оставив бабушку там одну, после такой ссоры, — может быть, это и было по-настоящему жестоко. Когда мое воображение отчетливо представило стоящую в одиночестве бабушку в саду, на душе у меня стало совсем тяжело. Потому что мне вдруг стало казаться, что не то, что сделали мне, а то, что сделала я сама, куда больше нуждается в прощении. Когда я снова увижу бабушку, я, наверное, решусь и расскажу ей все это. Все-все, без утайки. Предстану перед ней как на ладони и отдам себя на ее суд. И тогда бабушка снова лукаво улыбнется и скажет мне что-нибудь такое, после чего я смогу спать спокойно и крепко всю ночь.

Я всегда так себе и говорила. Только вот время между моментом встречи и тем, когда мы начнем этот разговор, обещает быть тяжелым… Ну а до тех пор я просто старалась по возможности выполнять все, чему учила меня бабушка. Чтобы, когда мы наконец увидимся снова, я смогла хоть немного ее порадовать. И я терпеливо, со всей серьезностью подходила к тому, что делала.

Для меня самой это было неожиданно, но именно эта моя черта вызывала у Сёко уважение и даже восхищение. Сёко, наоборот, была из тех, кто быстро загорается и так же быстро остывает.

Но к бабушке я с тех пор так ни разу и не съездила. Когда у меня наконец наладилась школьная жизнь, мама снова вышла на работу. Папа, как и прежде, был постоянно занят. Да и у меня самой дел оказалось полно.

По дороге к бабушкиному дому я вспоминала те дни, что провела там два года назад. И то место, которое так любила. И то, что за все эти два года почти ни разу о нем даже не вспомнила. А ведь оно по-прежнему было для меня чем-то драгоценным, почти священным. Почему же я так легко смогла о нем забыть?.. Мне было стыдно.

Когда машина въехала во двор бабушкиного дома, там уже стояла чужой автомобиль. Мы с мамой поспешно вышли и направились к входу. Из глубины дома вышел Гэндзи-сан. Я посмотрела на него впервые за долгое время, и в душе у меня все смешалось.

— Где мама? — спросила мама сухо и по-деловому, даже не поздоровавшись.

Гэндзи-сан молча указал в сторону бабушкиной комнаты. Мама ничего не ответила и сразу пошла туда. Увидев меня, Гэндзи-сан слабо кивнул. Я тоже неловко кивнула в ответ и последовала за мамой.

Бабушка лежала в постели, аккуратно укрытая. Белая ткань, наброшенная ей на лицо, поразила меня таким шоком, будто меня окатили ледяной водой. Неужели и бабушку тоже нужно было накрывать вот так?

И в этот момент мама голосом, от которого меня пробрал холод, сказала:

— У нас так не делают.

Потом она сняла белую ткань. Показалось лицо бабушки — худое, старое. Неужели человек может так постареть всего за два года?

— Именно так она и должна была умереть, — сказала мама тихим, ровным, совсем без выражения голосом.

Мне почему-то отстраненно подумалось, что бабушка похожа на брошенного ребенка.

— Май, прости, но побудь пока на кухне.

Я молча сделала, как она сказала.

Не столько горе оттого, что бабушка умерла, сколько страшное чувство непоправимости, позднего, уже бесполезного раскаяния начало медленно заливать меня, как густой черный деготь. Казалось, у меня в груди распахнулась длинная глубокая рана и все мое существо стянуло этой болью. Я поняла, что уже никогда не смогу встречать здесь утро так, как раньше.

В этот момент из комнаты донесся взрыв рыданий — это плакала мама. Я почувствовала, что губы у меня похолодели и дрожат. Долгое время я так и сидела — не шевелясь. Только когда услышала, что