Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

и заметив автобус, перебирающийся через переезд, я прибавил шагу, — решил обогнать его. Пока он доберется до остановки, пока там постоит, я уж буду на Крестьянской улице. И верно — я подходил к колодцу, когда автобус, вздыхая, кряхтя и переваливаясь, поравнялся со мной и поехал дальше.

И тут повалил с неба ватный мохнатый снег, повалил густо, отвесно. Казалось, хлопья его нанизаны на тонкие нити, и нити бесконечно тянутся к земле. Что-то новогоднее, сказочное было в этом тихом, красивом — как в кино — снегопаде, и я подумал, что для Нади сегодня и верно начинается новый год, новый год жизни. Что-то он ей принесет, хорошо бы только радость, только счастье, и кем мы с ней встретим следующий ее новый год — чужими, ну, нет, ни за что, или более близкими, чем теперь?..

С крыльца я еще посмотрел на снегопад. Красота-то какая! Если бы не день рождения Нади, с улицы бы не ушел. Ходил бы до гула в ногах под этими пушистыми, отвесно падающими хлопьями, точно в школе на новогоднем утреннике: там на Новый год протягивали нитки под потолком, а на них вешали другие нитки, с ватными, теплыми, качающимися комочками, жаль, висели они высоко, до них нельзя было дотянуться. А тут эти живые, настоящие прохладные хлопья падают на плечи, легко, щекоча, касаются щек, лба, губ, подставить ладони — и набежит полная горсть их…

В доме Нади меня обволокло сухое тепло, которое пахло и берестой, и горящим еще углем, и чем-то пряным, праздничным. В комнате, где обыкновенно сидел в кресле хозяин, шел оживленный разговор, брякали ложки о тарелки. На звук хлопнувшей двери вышла сама Надя — милая, как никогда, в серебристых босоножках, в том, на свадьбу сестры сшитом, лиловом, с фиолетовым отливом в складках, лоснящемся платье, с медальоном-часиками на тонкой золотой цепочке. Лицо Нади раскраснелось, наверно от тепла в доме, глаза смотрели весело, чуть хмельно, какой-то особенный мягкий блеск заволакивал их.

Я снял пальто и шапку, вручил подарок. Надя взяла коробочку с флаконом и, смеясь, потянула меня за руку в «залу». Там все семейство сидело за накрытым столом и, судя по бутылкам, уже успело выпить за виновницу торжества.

— Ага, — сказала Капитолина Николаевна, тоже нарядная, праздничная, — явился, наконец. Ну-ко, штрафную ему, чтобы впредь не опаздывал.

Я не считал, что опоздал. Надя приглашала к двум часам, а сейчас было без четверти два, просто они раньше начали. Я чувствовал себя неловко, неуверенно, а мне хотелось держаться в этой семье по-настоящему своим, раскованно.

Меня усадили в торце стола, напротив Нади. По правую руку оказались ее отец и Валера, оба точно выглаженные, почищенные, а по левую — Капитолина Николаевна и бодрая востренькая старушка.

Алексей Иванович, так звали хозяина, вторично наполнил мою рюмку и предложил выпить за Надино счастье. Я выпил вместе со всеми.

— Ну, теперь, закусывай, — вроде бы разрешил он мне, и в маленьких, слоновьих глазках опять мелькнула эта его улыбочка внутрь себя..

Он зачерпнул ложкой из салатницы и положил мне на тарелку, потом еще зачерпнул, положил себе и стал, наклонясь, клевать вилкой, неторопливо, методично жуя. Что-то неприятное, недоброе почудилось мне в нем, но я постарался замять это чувство. Ведь Надин отец — человек не чужой мне, я обязан относиться к нему по-доброму.

Старушка засобиралась уходить: ей надо было успеть на автобус.

— Может, еще побудешь, бабк? — спросил Валера.

— Я и рада бы, да нельзя. Корова там у меня.

— Ну, за благополучную дорожку, — произнес хозяин и налил сыну и себе водки, а жене и нам — из бутылки с аистом на этикетке и надписью: «Портвейн белый».

Бабка выцедила рюмочку, почмокала, видно, портвейн был сладкий, и сказала, отодвигая стул, вытирая губы и подбородок уголочком белого головного платка:

— А то как же? Другой и не быть. Я три-то версты от шоссейки живо пролечу, я боевая, да и корзинка у меня теперь легкая. Это сюда тяжело несла, а сейчас-то налегке. Ну, прощевайте, спасибо за угощенье, пошла я.

Она чмокнула внучку в щеку, погладила ее по голове и скрылась за дверью.

— Приезжайте когда, — крикнула она еще из прихожей.

Надя вновь опустилась в кресло и уютно, будто кошечка, свернулась в нем. Я поглядывал на нее через стол с бутылками и чувствовал: вся моя душа сейчас в глазах у меня, и жарко глазам от нежности и любви к этой девушке.

Я уж ни капли не сомневался, напротив, мне было хорошо, спокойно, хотелось говорить о том, как я люблю их дочь, как дорога она мне, как желаю я сделать ее счастливой. А родители Нади, будто назло, завели про поросенка, мол, пора покупать да откармливать — того, что был у них, они закололи под зиму, — да где купить и как привезти, может, Валера заодно сгоняет в совхоз, там будто бы продают, купит и привезет. Валера стал вслух прикидывать, когда он сможет поехать в совхоз, короче — целое дело. Мне даже смешно стало, и я, не сдерживаясь, фыркнул:

— Ну, нашли тему — по-ро-се-нок. Тут день рождения Нади, а вы — поросенок…

Все немного сконфузились, кроме Нади.

Капитолина Николаевна остро взглянула на меня и рассмеялась.

— И правда, что это мы… Ну-ка, давайте еще поднимем…

Не помню точно, как разговор за столом повернул на меня. Кажется, начал отец Нади. Но самое-то главное я все же удержал в памяти, постарался удержать, потому что смекнул: выспрашивают меня не просто так, не от нечего делать и любви к ближнему.

Кем я работаю? «Ну, да, токарь», — Алексей Иванович кивнул лысой носатой головой, вроде уже знал об этом. А наверно, знал, наверно, выведал у дочери. «Итак, токарь. А какого разряда?» Я ответил. «И сколько тебе платят?» Я сказал сколько, правда, накинул еще премиальные, которые выпадали не всякий месяц, — выходит, все же хотел подать себе в лучшем виде.

Алексей Иванович глянул через стол на Капитолину Николаевну.

— Не густо.

— Нам хватает.

— Ну, пока ты один. — И опять короткий, загадочный взгляд через стол, будто проводок, по которому его мысли