Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

мимо приземистых длинных складов, еще девять — по асфальтовому половичку, проложенному параллельно шоссе; шесть минут или семь по Крестьянской улице, мимо примелькавшихся то темных, то светящихся окон в наличниках, палисадов, калиток, ворот…

Я больше не хожу, не летаю этой дорогой, и ночами, перед сном мне иной раз думается, что и никто по ней не ходит, и теряется она под сугробами или зарастает вся непролазным бурьяном.

В теремок я тоже не заглядываю. Нади там уже нет: ее перевели работать на базу. Вряд ли Наде там лучше, хотя… кто знает.

Я на своем станке опять нарезаю метизы. Мастер, кажется, махнул на меня рукой.

— Я-то думал: ты человек с запасом, — сказал он однажды разочарованно и вздохнул. — Невелик оказался запасец-то…

Сам не знаю, что тогда было со мной. Я губил одну заготовку за другой, руки меня нипочем не слушались.

А что же все-таки случилось? Я много об этом думаю. Почему я вдруг перестал сначала понимать Надю, а потом заставать ее дома? Как ни приду — отец ее, или мать, или брат встречают чуть не в дверях: «А она ушла. Не сказала куда», «Надя в деревне, гостит у бабушки», «А она у подруги на дне рождения». Почему я не оставался ее подождать? Нет, сразу поворачивался и уходил. Мог бы, хоть назло им всем, пройти, сесть на стул: мол, ладно, я подожду, мне спешить некуда. Мог бы, конечно, да знал, что это ничего не изменит, не поправит. В чем-то я дал промашку, может, сболтнул лишнее, и ее родители, в общем-то неплохие люди, вынесли мне свой приговор, мне и Наде. Это стало особенно ясно в тот день, когда я последний раз прибежал к Наде, услышал, что ее нет дома, побрел назад и, закрывая за собой калитку, оглянулся. В тот миг, когда я оглянулся, занавеска в окне девичьей, перегнувшаяся углом, словно отведенная чьей-то рукой, сразу выпрямилась и лишь заколыхалась тихонько. Может, мне это почудилось? Даже если и так, в этом, почудившемся, было больше правды, чем в приветливых улыбках родителей Нади и в словах о том, что ее нет дома.

Я знаю, где находится база торга, мог бы пойти туда или поехать на автобусе, и вот — не еду и не еду, хотя иной раз так туда, к ней, и тянет, и тогда я сам с собой в раздоре, сам себя долблю: бороться надо, не уступать, если любить по-настоящему. Все бы верно, но тут такой случай, когда бессмысленно бороться одному — без поддержки, без хотя бы знака с ее стороны. Если бы она подала мне этот знак, ну, написала бы (ведь адрес знает): «Родители против нашей дружбы, но я не хочу с тобой расставаться», — я не сдался бы. В том-то и беда, что она сдалась. Наверно, в тот лютый январский вечер, на теплой печке, она оплакивала меня. Оплакала и — смирилась?..

День присяги

— Оль, тебя вызывают.

— Кто?

— Не знаю. Меня попросили передать…

Оля Большакова вытерла руки полотенцем и как была — в линялом халатике, в косынке, под которую она подобрала волосы, чтобы не падали на глаза, — вышла из кухни. Легко, летуче ступая по длинному коридору общежития, а потом спускаясь по лестнице, она прикидывала, кто бы это мог ее вызывать. Если мальчишки, то рановато, вечер только еще начинается…

В вестибюле у столика дежурной никого не было, кроме женщины в темно-синем пальто и самой дежурной — тети Лиды, Но вот женщина обернулась на шаги, и Оля, не сразу, узнала маму Юры Староверова.

— Здравствуйте, — сказала она, останавливаясь и глядя удивленно, ожидающе светло-коричневыми, почти золотистыми глазами на женщину.

— Здравствуйте, Оля. Я вот чего зашла. Мы письмо получили. В воскресенье у Юры присяга. Мы поедем. Если хочешь, давай с нами. Однако повидаетесь…

Оля замедлила с ответом. Дело в том, что ее звали на свадьбу в сельцо неподалеку. Оля, любившая повеселиться, поплясать, согласилась и приняла участие в складчине, которую организовали подруги невесты по работе, чтобы купить ей свадебный подарок. И невеста была не кто-нибудь, а землячка Оли, тоже из Костромской области, они учились вместе на мотальщиц и вместе начинали работать у машин, пока их не развели в разные смены и на разные комплекты. Как быть? Зоя, невеста, сама пригласила Олю. Если пропустить свадьбу — обидится. А самое главное: там, на свадьбе, будут все свои — фабричные девчонки, ребята. А на присяге… Конечно, родителей Юры она знает, была на его проводах в армию, но ведь и только-то…

Пока Оля, улыбаясь смущенно и теребя расческу в кармане халата, прикидывала все это, мама Юры, Таисья Павловна, понимающе смотрела ей в лицо и, казалось, угадывала каждую ее мысль.

— Право, не знаю… — сказала Оля, пожав плечами.

У Таисьи Павловны что-то погасло в глазах. Взгляд ее, только что ожидающий, теплый, стал безразличным, чужим.

— Дело твое, я не неволю… Ну, ладно, мне пора. До свидания…

Таисья Павловна отвернулась и странно быстро оказалась у двери, потом за дверью, хотя шаги ее были мягки и неспешны, и вот уж идет по освещенной фонарями заснеженной дорожке, мимо двух грязно-белых гипсовых львов, на спины которых попонками намерз снег.

— Постойте… Я поеду… Я просто растерялась — так вот, сразу… Только скажите, когда надо ехать.

У Таисьи Павловны опять потеплели глаза, похорошело и ожило лицо.

— В субботу, Оля, на последнем автобусе. Ты приходи прямо на автостанцию, билет на тебя мы возьмем.

— Хорошо, я буду.

Таисья Павловна протянула руку и заботливо свела отвороты Олиного халатика.

— Настынешь ведь, чуть не голышом выскочила. Ты после бани, что ли, халат-то намок?

— Да нет, стираю.

— Беги скорей, — сказала Таисья Павловна и добавила громче, уже вдогонку: — Он рад будет.

Оля, зябко поеживаясь — на улице было холодно, морозило, — вернулась в общежитие.

«Он рад будет». Надо думать. Но в том-то и дело, что и она, Оля, рада повидать Юру, она это только теперь почувствовала, поняла и сама удивилась недавней нерешительности своей.