Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака

Мир сам себя не исправит. Месть — ваше право. Не слушайте Злых Самаритян. Требуйте справедливости. Вас обманула Система. Вас обманула карма. Вас обманул и Бог. И на земле, и здесь.

Ропот самоубийц прибавляет децибел. Кстати, они по-прежнему бросаются с крыши. Доктор Рани — она стоит рядом с Моисеем и Хи-Меном — фыркает.

— Все это ложь, — кричит она. — Месть — никакая не справедливость. Месть ослабляет вас. Только карма воздаст вам по заслугам. Но нужно потерпеть. Это единственное, что вам нужно.

Сена морщится, выплевывает слова:

— Типичная речь правительственного чинуши. Возьмите номерок, сядьте и сидите, пока не забудете, зачем пришли.

Моисей выпрямляется во весь невеликий рост.

— Прояви уважение, свинья.

— Многих из вас убили. Многих довели до самоубийства, — не унимается Сена. — Может, забыть и проще. Но забвением ничего не исправишь. Нужно помнить о зле. Иначе ваши убийцы так и будут ходить на свободе. А вам не будет покоя.

На этот раз боль хватает тебя за глотку и душит: ты вспоминаешь то, о чем пытался забыть. Как страшно тебе было, когда ты выполнял первое задание для военных, как больно, когда ушел отец, какая досада тебя охватила, когда ты после передозировки очнулся в больнице. Как сильно ты двадцатидевятилетний, ты семнадцатилетний и ты одиннадцатилетний ненавидели бы друг друга. И как отчаянно ты, мертвый, презираешь всех троих.

Сена вытирает вспотевшую шею арафаткой в красно-белую клетку — такие носят нефтяные шейхи, террористы и хиппи. Подплывает к тебе, хватает тебя за уши.

— Те же головорезы, которые убили меня, расправились и с вами, Маали. К нашему убийству причастны шесть человек. И если вы мне поможете, я заставлю их страдать.

— Возмутительно! — говорит доктор Рани. — Ты такой же лжец и убийца, как и твои вожди. Рассказываешь сказки, внушаешь ложные надежды. Ты мертв! Ты никого не заставишь страдать.

— Невиновные имеют право отомстить за свою смерть.

— Месть — не право. Этому острову не нужны новые трупы. Ты ведешь себя как ребенок.

— Тем, у кого есть власть, убийства сходят с рук. И все боги на небесах отводят глаза. Теперь все изменится. Мы это изменим.

— Как? У тебя и рук-то нет, в чем ты будешь держать нож? Живые тебя не увидят и не услышат. Как ты собрался мстить?

— Я умею шептать.

По толпе прокатывается ропот.

— И я могу научить вас всех шептать.

— Это черная магия. Она сделает вас рабами, — кричит доктор Рани. — Как Дядюшку Ворона. Он раб Махакали.

— Какая разница, какого цвета магия? Главное, чтобы действовала. — Сена глядит на тебя в упор.

— Вы это слышали, Маал? — Добрая доктор явно взволнована. — Как вам это нравится — «какая разница»?

— Магия не бывает злой или доброй. Черной или белой. Она как вселенная, как всякий отсутствующий бог. Могущественная и в высшей степени безразличная.

Самоубийцы стучат по крыше, грешники аплодируют. Сена нашел своих слушателей, и ты подплываешь к ним, не обращая внимания на раздраженный взгляд доктора Рани. И тут без приглашения является Махакали.

Факты бору[47]

Тень принимает форму зверя. У нее голова медведя и тело великанши. Волосы-змеи, черные глаза без белков. Существо скалит клыки, входит в толпу, Помощники в белом пятятся. Существо рычит, крышу окутывает туман. Тебя пробирает озноб и тошнота. Помощники выпускают самоубийц и берутся за дубинки.

На существе ожерелье из черепов, пояс из отрезанных пальцев, но не это привлекает твое внимание. А голое брюхо, нависающее над поясом. На нем вырезаны человеческие лица; души, запертые в поясе, кричат, умоляют их выпустить.

Существо поднимает руку и издает вопль, громкий, как тысяча воплей: с таким воплем звери жрут своих детенышей, такой вопль издает вселенная, когда ее пинают по яйцам.

Туман улетучивается, а с ним и существо, и толпа самоубийц. Есть ли собирательное название у сборища самоубийц? Передоз самоубийц? Харакири самоубийц?

— Это был он? — рявкает доктор Рани на своих сотрудников в белом.

Моисей глядит на Хи-Мена, тот на Сену, Сена на тебя.

— Это была она?

Помощники обводят взглядами крышу в поисках самоубийц, но они исчезли.

— Это был Махакали, — отвечает Сена. — И лучше бы вам всем начать волноваться.

На стене, что смотрит на город, Сена чертит прямоугольник. Тем же углем, которым писал имена. Он в произвольном порядке заполняет прямоугольник печатными буквами, числами. Прямоугольник похож на саморешающийся кроссворд.

— Ты работаешь на нее? — спрашивает доктор Рани.

— Я работаю против Света. Против забвения. Мы не должны забывать. Мы должны помочь забытым. Мы должны уничтожить вранье и бору.

Буквы на стене складываются в слова, а те — в предложения.

Сена пишет на смеси сингальского, тамильского и детсадовского английского. Ты вспоминаешь уличные указатели в Джафне — до того, как их замазали раздраженные активисты.

— Хватит уже, мистер Сена.

Доктор Рани парит над тобой, ангелица с журналом учета. Пытается выхватить уголек у Сены, но он уворачивается, и на стене появляются письмена:

Ты удивляешься, что тебе удается прочесть и понять написанное сразу на трех языках, но тебе это удается. Сена хохочет, запрокинув голову.

— Маали-сэр. Активист званых ужинов. Фотограф для наших и ваших. Там, Внизу, никто не пытается разоблачить эту ложь, устранить эту несправедливость. Но мы можем.

— Ладно, хватит.

Доктор Рани закрывает журнал и подплывает к Сене. Моисей и Хи-Мен хватают его и тащат к краю крыши, где стоял Махакали. Сена смеется не умолкая, и, хотя смех его фальшив, в нем слышится вызов.

— Пусть мистер Малинда сам решает, как ему быть, — говорит доктор Рани. — Но сперва — на осмотр ушей.

Она оглядывается и видит, что тебя нет.

Голл-фейс-корт

Тебе неинтересно следовать за существом с головою медведя. Тебе интересно попасть на дерево мара на перекрестке. И пока все глазеют на дурацкий список Сены, ты седлаешь попутный ветер следом за существом и бухаешься у светофора.

До утра ты пытаешься освободить свой череп от мыслей, не дать воспоминаниям вторгнуться в твою голову. Мир полнится шумом, голоса крадутся по веткам. Я верю в деревья мара, говоришь ты себе. С приближением ночи умножается шепот. Ты паришь над деревом и видишь себя с закрытыми глазами.

Ты в красной бандане, куртке-сафари, одной сандалии, на шее три цепи и камера. Ты взмываешь над этим и видишь, как глядишь на себя, хотя теперь ты в