Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

все-таки стало легче на душе. Ее, душу, точно промыли. Боль не ушла из нее и не стала меньше, но теперь плескалась свободнее. А раньше она вязла в заполнявшей душу пластилиновой массе.

В больнице Полине Сергеевне сказали, что операция прошла успешно, завтра Эмку переведут из реанимации в палату. Неожиданное свободное время – полдня – сначала вызвало растерянность: чем заняться, куда себя деть?

Она включила телефон и увидела пять непринятых звонков от мужа и семь от сына. Позвонила мужу, он засыпал ее тревожными вопросами.

– Всё в порядке. Уже в порядке. Эмке сделали операцию. Операция прошла нормально, он в реанимации. У тебя ведь сейчас обед? Ты не мог бы отвезти меня в парикмахерскую?

– Снова операция? – растерялся, испугался и тут же возрадовался Олег Арсеньевич. – В парикмахерскую, Поленька? Конечно, сейчас буду. В парикмахерскую, да?

Если жена, которая в последнее время превратилась в тень себя самой, намерена заняться причёской, то жизнь выправляется. Полина Сергеевна прекрасно поняла эмоции мужа. Поэтому, позвонив сыну, говорила по той же схеме: была сделана успешная операция, пока Эмка в реанимации, посещения запрещены, я еду в салон.

Хотя Полина Сергеевна никому не собиралась рассказывать о своем посещении храма, она все-таки проболталась подруге, потому что никак не могла понять и оценить этот порыв и свою попытку втиснуться в область, к которой не имела никакого отношения. С Верочкой они разговаривали по телефону часто. Вера Михайловна чутко реагировала на настроение подруги – хочет та долгого общения или же ограничиться короткой сводкой новостей. Если Поленька не была расположена к беседе, Верочка извинялась:

– Прости мою назойливость, которая есть чистой воды эгоизм. Так тяжело оставаться в неизвестности, и я тебе, замученной и усталой, досаждаю своими звонками.

– Ну что ты! Всё в порядке, звони когда хочешь.

В тот вечер Полина Сергеевна не торопилась, спросила подругу, как обстоят дела с архивом.

– Моя роль в разборе бумаг Игоря очень странная. Я перепечатываю на компьютере его записи, перевожу их на английский. В обоих процессах мне совершенно не понятна суть выполняемой работы. Я вроде механического аппарата, который разбирает в рукописи, где какая буква, а потом переводит. Получается в точности по известной шутке, когда «Ах вы, сени, мои сени…» перевели как «Вестибюль мой, вестибюль…».

– Но ведь есть компьютерные программы распознавания текста и переводчики.

– Они еще бестолковее меня.

– Как поживает Ксюша?

– В своем репертуаре. Наняла-таки девкам французскую гувернантку с кучей хвалебных рекомендаций. Что-то меня насторожило в этой женщине. В итоге выяснилось, что наша парижанка на самом деле учительница французского из Майкопа и все ее рекомендации – липа. Вот теперь не знаем, что с этой аферисткой делать, она в принципе милая женщина. В остальном все благополучно, насколько благополучно может быть у такой заполошной личности, как Ксюша.

– Верочка, я сегодня ходила в церковь, молилась…

– Да? – только и могла растерянно переспросить подруга. А потом начала медленно говорить, подбирая слова: – Я всегда завидовала верующим людям, потому что у них есть инстанция, в которую всегда можно обратиться, потому что после смерти их ждет тот свет, рай или пусть даже ад, но хоть что-то, а не полное исчезновение. Начиная с семидесятых годов в церковь уходят ученые – кандидаты, доктора наук, врачи, успешные молодые и немолодые люди. Одни – в диссидентство, другие – к Богу. Они приходят к Богу не корысти или славы ради, а проделав невероятно сложный духовный путь. Я не представляю, как генетик или физик могут поверить в высшую силу, но ведь верят. Наша церковь получила и получает оздоровительную кадровую подпитку. Ведь в православии расслоение велико: есть умнейшие философы-теологи, а есть попы и дьячки в пятом, в десятом поколении, которые служат как потомственные ефрейторы или сержанты, они давно потеряли или вовсе не имели пастырского таланта. Помнишь, что раньше говорили про КПСС, оправдывая свое вступление? Чем больше в партии будет честных коммунистов, тем здоровее станет эта движущая сила.

– Верочка, я не собираюсь в монастырь, и к Богу я, по большому счету, не пришла. Я к нему просто бросилась от отчаяния.

– Но тебе стало легче после молитвы?

– Да, легче, наверное… И странно, и неловко… Там еще одна старуха на меня напустилась за то, что я в брюках и без платочка… У меня было такое ощущение, что я без билета забралась в поезд и меня высадили. Но немного я все-таки проехала!

В тот вечер, уже лежа в кровати, выключив свет, Полина Сергеевна вдруг почувствовала удивительное прояснение сознания. Словно ее мозг был захламленным чуланом, где долго и безуспешно искали нужную вещь и наконец нашли. Мысль, пришедшая к Полине Сергеевне, была до такой степени очевидной, что облеклась в грубоватую форму – в ту, которой гасят надуманные страхи.С Эмкой всё будет хорошо, он не умрет.

– Никуда он не денется, – сказала Полина Сергеевна.

– Что? – переспросил муж.

– Ничего, спи! Эмка никуда не денется. Выздоровеет, разгильдяй.

– Ты знаешь? – с надеждой, со всхлипом непролитых слез спросил муж.

– Знаю абсолютно точно. И ты верь.

⁂

Два месяца в больнице – как маленькая жизнь. Рождение, боль (говорят, младенцам рождаться очень больно), первые движения, улыбки, слова, шаги. У Эмки зажили раны и ссадины, рассосались гематомы, срослись кости. На обритой голове появилась щетинка новых волос, и послеоперационные рубцы были почти не заметны. Всем показалось, что Эмка подрос, вытянулся.

– А чем ему еще было заниматься на больничной койке, как не прибавлять в росте, – говорила Полина Сергеевна.

Она знала точно, что вырос он ненамного – Эмке регулярно измеряли рост и длину конечностей. Просто он казался старше – измождённый, бледный, с темными кругами под глазами и с затаённым страхом-воспоминанием о боли и беспомощности.

Приехав на дачу, Полина Сергеевна была поражена, что на участке, на грядках и в теплицах царил образцовый порядок. Заслуга Леи и Ольги Владимировны, которые вместе с Зафаром старались, «чтобы было как при Полине Сергеевне». Даже лучше – признала она с благодарностью. Маленькая Поленька находилась в том трогательном возрасте, когда младенец наливается молочной пухлостью, бодро дрыгает ножками и ручками, много улыбается, гукает на разные лады. Малышей такого возраста любят снимать в рекламе детского питания. Поленька могла бы стать королевой экрана.

– А что она говорит? – спросил Эмка, увидев сестру, ползающую на коврике в тенёчке.

– Она