Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

Конечно, он болел и всякое такое… надо его пожалеть. Но папа, мама, бабушка Оля и дедушка все время про него говорили, гораздо больше, чем про нее. Тайка даже несколько раз притворялась больной, чтобы вокруг нее тоже хлопотали. И еще заявляла, что она несчастна, что ее не любят: Поленьке внимание, потому что маленькая, Эмке – потому что болеет, а ее когда будут уважать?

Папа и дедушка, когда услышали про отсутствие уважения, сразу занервничали и принялись спрашивать, чего она хочет, что ей подарить. А мама и бабушка нисколько не взволновались, велели перестать капризничать. Тайка подслушала потом, как бабушка Оля просвещала дедушку Олега:

– Если ребенок говорит, что он несчастлив, что его не любят, да еще и не уважают, – то это, скорее всего, поза, напрашивание на поблажки, на чрезмерное внимание. В случае с Тайкой – совершенно точно игра на публику. Несчастный ребенок молчалив, подавлен или, напротив, буен и истеричен. Он не способен сформулировать причины своего горя. Ребенок мыслит конкретно: не дали конфетку, не разрешили смотреть мультики, наказали, поставили в угол. Я позволю себе сказать, что вы не очень хорошо представляете себе обстановку в многодетной семье. Вы и Полина Сергеевна – единственные дети, Сеня и Лея – тоже. А у меня были две сестры и брат. Мы ссорились, даже дрались, ревновали родителей. Но выросли очень близкими людьми и относимся друг к другу с большой теплотой. У Сени и Леи в семье будет не так, как было в их детстве, но я уверена, что они справятся.

– С нашей помощью, – добавил дедушка Олег.

– Все, что смогу.

Из подслушанного разговора Тайка сделала два вывода. Во-первых, можно драться. Если даже бабушка Оля дралась со своими сестрами и братом! Во-вторых, чтобы выглядеть несчастной, надо быть молчаливой и грустной. Но на ее молчаливость и грусть-тоску, которых хватило почти на час, никто не обратил внимания, да и скучно было ходить по участку печальной и безучастной. Драться можно только с Эмкой. Но он старше, сильней, хотя и после больницы. Тогда покусать его!

Тайка не просто ревновала брата к младшей сестре, а постоянно подчёркивала, что Поленька ее, Тайку, больше любит, узнаёт, тянет ручки, смеется. Эмку это превосходство оставляло равнодушным, он вообще не находил ничего занимательного в играх с младшей сестрёнкой. А Тайка постоянно тянула его к Поленьке: дай ей погремушку, видишь – у тебя не берет, а у меня берет.

И однажды с улицы послышался дикий дружный детский плач. Взрослые выскочили во двор.

По траве каталась Тайка и вопила:

– Он меня ударил, он меня толкнул!

– Эмка! – воскликнула Полина Сергеевна.

– Ты что творишь? – гаркнул дедушка.

– Она первая! – крикнул Эмка. – Она меня покусала! Вот, смотрите, – показал он руку. – И еще в шею!

На его шее действительно были отчетливо заметны полукружия, оставленные маленькими зубами.

Плакала испуганная Поленька, слезы градом катились по ее щечкам, тянула ручки к маме. Лея подхватила малышку:

– Тайка, ты зачем покусала Эмку?

– Он хотел сделать больно Поленьке…

– Я-а-а? – возмутился Эмка. – Она врет! Она какая-то ненормальная! Чокнулась, с ума сошла. У нее бешенство, наверное.

На Тайку все уставились с немым недоумением, и ей стало стыдно, теперь она расплакалась по-настоящему и убежала в сад.

– Сейчас разберёмся, – спокойно сказала Ольга Владимировна и отправилась вслед за внучкой.

– Эмка, – начала обескураженная Полина Сергеевна и не знала, как продолжить. – Ты… должен…

– Бабушка! Я ее не трогал! То есть не трогал, пока она не стала кусаться, а потом просто оттолкнул. Я не виноват, что она сошла с ума.

– Не спеши с выводами, – сказал дедушка, обнял за плечи растерянную бабушку и повел в дом.

– Ничего не понимаю, – призналась Полина Сергеевна.

– Меня Ольга Владимировна предупредила.

– О чем?

– Что они будут драться, кусаться и отвоёвывать место под солнцем. Эх, повезло Сеньке!

– Олег, я ничего не понимаю!

– Мой генерал, вы не в тех войсках служили.

На улице Лея, успокоив младшую дочку и посадив ее снова в манеж, обратилась к Эмке:

– Не обижайся на Тайку. Знаешь, девочки иногда кусаются, они ведь слабее мальчиков, вот и пускают в ход запрещённое оружие.

– Но я ей ничего не делал!

– Она, наверное, просто хотела, чтобы ты обратил на нее внимание или элементарно ревновала.

– Ты тоже кусалась?

– Кусалась. Пока… Между нами, ладно? Пока один мальчик не расхохотался мне в лицо: «Давай, кусай мне руки, я только что в туалет сходил и не помыл их!» Представляешь? Я чуть не умерла от стыда и отвращения, и навсегда как ножом отрезало желание в кого-то зубами вцепляться.

– О, у меня возникла идея! – воодушевился Эмка.

– Идея не мыть руки после туалета не кажется мне блестящей.

– Это другая идея.

Эмка натер руки до локтей перцем и ходил за Тайкой, всячески провоцируя ее на ссору. Но Тайка после задушевной беседы с бабушкой, которой во всем призналась, была настроена на покаянный лирический лад и на провокации не поддавалась. Эмка неосторожно потер глаза и через минуту влетел в дом плачущий, орущий: «Я слепну!»

Потом, когда все разрешилось, когда ему промыли глаза и отдраили руки, когда дедушка оттаскал его за ухо со словами: «Ты чуть бабушку и нас всех в могилу не свел!» – Эмка оказался, к удовольствию Тайки, таким же проштрафившимся, как и она.

Приехал Сеня и спросил:

– Как у вас тут дела?

– Все хорошо, – первой ответила Ольга Владимировна, хотя обычно она не торопилась говорить раньше других.

– Эмка? – Сеня почувствовал, увидел по лицам, что в его отсутствие что-то произошло. – Эмка, колись!

– Да все уже нормально, пап. Просто сначала меня Тайка покусала, а потом я натерся перцем, а она не кусалась, и перец попал мне в глаза.

– Я ничего не понял!

– Вот я смотрю на Поленьку Маленькую… – вступил в разговор Олег Арсеньевич.

Все подумали, что сейчас он заговорит о том, что подрастёт Поленька и в сумасшедшем доме станет еще веселей. Но он сказал другое:

– Сидит Поленька в манежике, и деться ей некуда. Не построить ли нам, друзья, большой-большой манеж, вроде вольера для крупных