Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

– Это моя вина, совсем позабыла про их ночной оркестр. Мы с подругами много лет назад отселили их на второй этаж, потому что когда хорошенечко выпьют, храпят все мужчины, включая тех, что трезвые спят беззвучно. Представьте, как я была поражена сегодня утром! Выхожу на крыльцо и вижу, как из палатки выползает Поленька! Одна! В легкой пижамке! По мокрой траве! Мужской храп надо приравнять к психическому оружию.

Когда гости разъехались, Эмка и Тайка потребовали, чтобы их дни рождения теперь тоже отмечались на широкую ногу – много-много друзей и веселья. Родители им обещали, даже с салютом. Если будут себя хорошо вести, конечно.

Эпилог

Полина Сергеевна смотрела на свои дрожащие пальцы, на смазанный лак на ногтях и ждала, когда утихнет тремор. Но успокоить клокочущий испуг не удавалось. В последние месяцы она пережила много страхов, но то были страхи перед глазами – покалеченный Эмка, его операции, неизвестность. Эмку можно было трогать руками, гладить, можно было с ним говорить, внушать ему оптимизм. А страх, который вызывал Юсин визит, походил на невидимое радиоактивное облако, накрывающее ужасом.

На недавнем дне рождения Олега Арсеньевича говорили про выдержанность Полины Сергеевны, спокойное достоинство, с которым она встречает удары судьбы. Это было правдой. Но она всегда была женщиной – сначала женщиной, а потом женой, матерью, бабушкой. А настоящая женщина жертвует собой, когда того требуют конкретные зримые обстоятельства, когда условия складываются так, что именно она, а не кто-то другой должен принимать решение и действовать. Во всех остальных случаях есть люди, которым предписано судьбой терпеть и выполнять ее капризы, приглушать ее страхи, неважно, реальные они или надуманные.

Полина Сергеевна позвонила мужу и выпалила в первой же фразе:

– Олег! Приезжает Юся!

– Кто-кто?

– Юся, мать Эмки.

– Зачем?

– Я не знаю.

– Когда?

– Я не знаю.

– Что ей нужно?

– Я не знаю! Олег, я ничего не знаю! Она позвонила, уточнила, по старому ли адресу мы живем, сказала, что приезжает.

– Так! Что мне нужно сделать?

По голосу мужа чувствовалось, что он занервничал. По большому счету, Полина Сергеевна, наверное, этого и добивалась – чтобы муж испытывал то же, что и она.

– Тебе нужно меня успокоить, потому что я измазала лаком для ногтей всё вокруг себя, включая телефонный аппарат.

– Каким лаком? При чем тут… Товарищи, извините! – сказал он в сторону, вероятно, в его кабинете проходило совещание. – Поленька! Не волнуйся! Мы ее в бараний рог! Мы ей кузькину мать! Она не мать! В суд! Точно! Подадим в суд, и он будет на нашей стороне. Ты мне веришь?

– Да, верю!

– Умница! Не тревожься, хорошо? Нас ведь много, а она одна и гадина.

– Олег, извини, что я тебя побеспокоила. Но если бы не поговорила с тобой, то от испуга накрасила бы лаком для ногтей губы.

Муж не без самодовольства хохотнул:

– На то и существуем. Ты за мной как за каменной стеной.

Полина Сергеевна положила трубку, посмотрела на руки – они уже дрожали меньше – и сказала вслух:

– Не только ты, милый. У меня еще есть сын.

Она позвонила Сеньке, и начало разговора повторилось: сын напрочь забыл, кто такая Юся. Пришлось напомнить, что это его первая жена и мать Эмки.

– Я перезвоню, – резко оборвал разговор Арсений.

Очевидно, он вышел туда, где его никто не мог слышать, и уж тогда засыпал маму вопросами: «Когда приезжает? Зачем? Остановится у нас? Рейс прямой или с пересадками?..»

На большинство вопросов Полина Сергеевна могла ответить только: «Не знаю!»

– Сыночек! Я страшно растерялась, даже наврала, что ты в командировке, потому что Юся хотела, чтобы ты ее встретил в аэропорту. Я ничего не знаю! Я не сообразила ни о чем спросить! Я в полной панике!

– Мама, не волнуйся! Я разрулю эту ситуацию, Эмку она не получит. Только ты не нервничай, ладно?

– Ладно. Сенька, может, лучше Эмку сейчас… пока к вам?

– Ясен пень. Лея сегодня заберет его после школы.

– Не обязательно сегодня. Юся говорила со мной полчаса назад и вечером никак не может появиться здесь.

– Нет, Эмка будет у нас.

– Сыночек, вы должны с ним поговорить, предупредить, настроить.

– Понимаю.

– Пожалуйста! Без резких слов, без хлёстких характеристик, не надо безапелляционных заключений! Смотри за его реакцией. Вы с папой совершенно не умеете реагировать на собеседника! Вы не видите его реакции. Вам нужно озвучить собственную мысль, как кол вбить. Вы машете топором там, где надо действовать осторожно…

– Мама, ты плачешь?

– Нет, – вытерла щеки свободной рукой Полина Сергеевна, – для слез еще нет повода.

– И не появится! – заверил Сеня.

Олег Арсеньевич, придя вечером домой, озирался так, словно из какого-нибудь угла могла выползти Юся.

– Расслабься, у нас никто не прячется, – улыбнулась Полина Сергеевна.

– Сколопендра еще не заявилась?

Много лет назад, когда Эмку-младенца лечили от золотухи, а его мамочка шлялась неизвестно где, Олег Арсеньевич, возвратившись с работы, спросил:

– А эта? Дома сколопендра?

Полина Сергеевна, уставшая за день до невозможности и приказывающая себе не подавать виду, что валится с ног, бодро закончить обязательные труды – накормить мужа, сына и внука, приготовить ванну с отварами для Эмки, потом смазать его кремами и опылить присыпками, постирать белье (а в чистом и сухом белье пусть сами выберут себе то, что наденут завтра, при необходимости – отутюжат) и еще обязательно позвонить подруге Свете, у которой тяжело заболела мама, услышав про «сколопендру», механически, точно на экзамене, проговорила:

– Сколопендра гигантская. Отряд губоногих многоножек. Тело состоит из двадцати с лишним сегментов, каждый с парой ножек. Одна пара ног превратилась в ногочелюсти с коготками, соединёнными с ядовитыми челюстями.

– А я что говорил? – хмыкнул Олег Арсеньевич.

Юся совершенно не походила на сколопендру. Но название многоножки звучало ругательски, и само животное было отвратительно для человеческого глаза.

За ужином и весь вечер до сна Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич обсуждали ситуацию. С одной стороны, весьма вероятно, что Юсю можно по суду лишить родительских прав, поскольку она десять лет не проявляла никакого интереса к ребенку. С другой стороны, она обладала высшим правом – правом матери. Существует закон о неприкосновенности личной собственности, а ребенок выше собственности – он кровь матери, которая его