Снежные дни сквозь года - Дарья Трайден

если бы ее окружали с детства знакомые лица, деревья и дома? Они не мечтали о белом листе, не хотели начать свою жизнь заново там, где их никто не знает, – это была вынужденная траектория, определенная на заседании института физкультуры, который окончил дед. Они не стали сопротивляться – и позже, когда стало можно уехать, остались. Дед проработал в озерницкой средней школе большую часть жизни. Потом стал работать на ферме. Бабушка была буфетчицей, продавщицей, потом дояркой. Дом, выделенный сельсоветом, перестал быть казенным: он оброс их сокровищами и мусором, пропитался запахами и грязью. В детстве мне сложно было представить, что когда-то этот дом был пустым и чистым, ничьим. Каждый тяжелый шкаф, каждый расхлябанный диван и скрипучая кровать закрепили за собой свое мрачное место, вышитые бабушкой рушники, салфетки и подушки расположились прекрасными пестрыми пятнами – и это было незыблемым.

После разговора с В. я натыкаюсь на исследование о влиянии переездов на ментальное состояние. Ученые обнаружили связь риска депрессии с неблагополучием района, в котором прошло детство. Но было еще кое-что, удивившее команду. Оказалось, что даже единичный переезд в возрасте от десяти до пятнадцати лет увеличивает вероятность развития депрессии на 40%. В случае нескольких переездов риск возрастает до 61% по сравнению с теми, кто ни разу не переезжал. В этом случае благополучие района не играло никакой роли – важно было лишь само перемещение.

Это исследование, опубликованное в 2024 году, было первой научной работой, обнаружившей важность стабильной среды в жизнях подростков. Я подозреваю, что места могут влиять и на людей других возрастов. По крайней мере, я чувствую это влияние.

У нас с Еленой общий родной город, но разные опыты переживания пространства. Я уехала, она осталась. О Гродно я думаю издалека, деревню же рассматриваю вблизи. Я, как и несколько поколений моей семьи, начинаю с нуля, осваиваю новое место, устанавливаю собственный порядок. Наша преемственность в том, как мы порываем связи друг с другом, наши традиции – уничтожение прежних. Моя семья словно готовилась произвести на свет меня, чье спасение – отстранение, отчуждение от сообщества по рождению для того, чтобы обрести chosen family.

Мы не всегда выбираем разрыв. Часто он проходит по жизням без нашего согласия, рассекая важные связи, уничтожая привычные практики, порождая хаос. Я вспоминаю, как пять лет назад ездила из Минска в Вильнюс на поезде, который шел два с половиной часа. Сегодня я провела в автобусе девять с половиной. Без доступного чистого туалета, без еды, то задыхаясь без свежего воздуха, то замерзая от ветра, я понемногу соловела, исполняясь покорным тупым равнодушием. Вильнюс был первым европейским городом, которого я перестала бояться, который узнала так, как узнаешь место во время многочисленных и долгих поездок. Тут я была в своей первой (и пока единственной) писательской резиденции. Теперь я еду к друзьям с пустыми руками: их любимые халва с солью и зефир «Чаровей», покрытый шоколадом, запрещены к ввозу – как, впрочем, любая еда. Это мелочи, уговариваю я себя, но вечером, когда Нико с партнеркой вспоминают халву, привезенную прошлой гостьей еще до запрета, мне становится стыдно. Я бы хотела отплатить за их гостеприимство ответной щедростью, вынуть, как фокусник из шляпы, и ванильную кока-колу, и зефир «Красный пищевик», и «Столичные» конфеты в канареечной обертке – но вместо этого я покупаю большую местную шоколадку. Бездушное, дежурное подношение.

Мой способ мыслить расстояние между Минском и Вильнюсом – не география, а физиология. У меня второй день менструации после двухнедельной задержки, мои поясница и низ живота ноют, я испытываю головокружение от недостатка кислорода. Когда институция надавливает слишком сильно, от человека остается лишь тело.

Я думаю не только о пространственных границах, но и о временных. Мы с Еленой были разделены не возрастом как таковым, но особыми условиями, которые проистекали из времени наших взрослений. К Елениным альбомам, исследовательской литературе и фотографиям из советских путеводителей я добавляю кино – может, для того, чтобы ухватить далекую от меня атмосферу, нужно рассмотреть людей и ситуации в движении, в развитии?

«Семья у нас, конечно, необычная. Можно сказать, развалюха. Но ты не бойся», – говорит герой фильма «Чужие письма», готовя свою невесту к знакомству с сестрой и матерью. В тот же день сестра, девятиклассница Зина, уходит жить к Вере Ивановне – молодой учительнице литературы. Ничего хорошего из этого не выходит: Зина важничает, ее контролирующая, собственническая, мрачная любовь душит учительницу, разрушает отношения Веры Ивановны и подрывает авторитет в классе. Логика фильма показывает, что Зина неблагодарная и навязчивая ханжа. Откуда же она такая взялась? Брат утверждает, что никогда не сказал Зине плохого слова, учителя недоумевают, почему девочка, которую в школе так поддерживали, проявляет неблагодарность и жестокость. Эти вопросы не получают ответов – Зина остается монстром, от рождения холодным и по-судейски строгим. Фильм беспощаден к этой маленькой девочке. Ей нужно преподать хороший урок, только и всего. Это в итоге и происходит: завуч отчитывает Зину, учительница ее сторонится, и Зине приходится «перерасти глупости».

Ученики, привязанные к учительнице литературы, – редкий сюжет советского кино. Хотя в жизни это происходит постоянно. В Елениных папках есть письма от учеников и учениц, которые продолжали вспоминать ее и после окончания школы. Девушки писали ей на ночных автовокзалах в поездках, парни – после армии и развода с женой. В переломные моменты жизни только Еленина фигура оказывалась возвышенной и мудрой, способной оценить затейливый трагизм судьбы и рассудить, что с этим делать.

Фильм «Чужие письма» снят в 1976-м. Начиная с конца 60-х и до конца 80-х жизнь школьников и школьниц становится популярной темой советского кинематографа. В этот период выходит более трех сотен таких картин. Некоторые из них – плутовские, занимательные и веселые (например, «Гостья из будущего», «Приключения Петрова и Васечкина» и «Приключения Электроника»). Другие же – мечтательные и трагичные, сделаны со вниманием к чувствам, а не увлекательности сюжетных перипетий. Это «Вам и не снилось», «В моей смерти прошу винить Клаву К.», «Последнее лето детства», фильмы Динары Асановой. Были и те, где звучали важные подростковые проблемы, показывались социальные и иерархические конфликты, которых советское кино обычно избегало («Куколка», «Чучело», «Соблазн», «Школьный вальс»).

Наверное, Елена тоже смотрела все эти фильмы, в которых я сейчас пытаюсь найти нечто такое, что приблизит меня к ней, сверкнет подсказкой или узнаванием.

Время от времени я пересматриваю отдельные фрагменты, чаще всего – последние сцены фильмов. В «Чужих письмах» учительница переезжает, класс приходит помочь с погрузкой вещей. Зина тоже приходит. Она стоит под дождем в насквозь