Чудесное зачатие. Сборник рассказов - Соня Дивицкая

Порно она выбирала все более и более жесткое, как случается часто с голодными людьми, которые заказывают сразу свиную ногу вместо легкого салатика. Ее возбуждали массовые сцены, изощренные аксессуары, грубое насилие… И вдруг как-то случайно Нюшу вынесло на домашний любительский ролик, где она увидела самый заурядный классический половой акт. Обычная девка, полная сочная блондинка, занималась любовью с молодым здоровым мужиком, похожим на автослесаря. Блондинка ни секунды не напрягалась, отклячила зад и дремала, а парень добросовестно и просто ублажал ее без малейшего намека на фантазию. Они спокойно наслаждались, без всяких плеток, без музыки, без разговоров, с простым крестьянским аппетитом, как будто ели горячий борщ из хорошего мяса и хрустящей капусты. Запись была без монтажа, минут на двадцать с лишним. Нюша прокрутила это видео пару раз, а потом, переживая увиденное, выдула всю свою фляжечку. Ей было приятно, как после старого душевного фильма. И хотелось также, как той блондинке, не париться ни о чем и просто балдеть.

– Нюша, ты спишь?

Это мама скреблась, как мышка, мама всегда волновалась, если у дочери было плохое настроение.

– Сплю, – ответила Нюша. – Можно меня хотя бы ночью оставить в покое?

Мама любила посидеть с дочкой в ее комнате, которая, несмотря на брачное ложе, которое там появилось, оставалась такой же как в детстве, с пушистыми игрушками, с розовым ковриком, с письменным школьным столом и полками любимых книг.

Мама как в детстве стояла под дверью, мама привыкла подойти и проверить, спит у нее ребенок или не спит. Она считала и себя немножко виноватой в том, что личная жизнь у ребенка не складывается. Ругала себя за строгое воспитание, за то, что прогнала того, никчемного, за то, что Нюшу не пустила жить в его трущобе, за это все мама себя ругала, но тут же перед собой и оправдывалась.

– Нет, уж простите! К такому идиоту единственную дочь я отпустить не могла. Ему вообще нельзя жениться, безответственный тип. Вечеринки, футбол, в драку лезет… Безалаберный, пьяница, гуляка, альфонс, филфак не смог закончить. А уж когда он собрался в политику, когда он мне, за моим же столом, заявил, что пойдет в депутаты, только дайте ему денег…

Вот после этого мама не сдержалась и швырнула в зятя сапогом. А уж когда он руки распустил – тут мама сразу вызвала полицию. И утешала Нюшу, рассказывала ей, что белая горячка начинается незаметно, сначала человек в политику собирается, а потом уже за людьми с топором бегает. Мама понимала, что иначе было невозможно, что нужно было вытащить дочь из этих страшных отношений, но когда мимо окон проплывала соседка с коляской, она сомневалась, не слишком ли рано она позвонила в полицию? Может быть, надо было сначала Нюшеньке забеременеть? А уж потом бы мы его и выгнали?

– Спи, спи, дочка, – шептала мама под дверью, не решаясь войти. – Спи, моя дорогая, спи…

Мама перекрестила Нюшу, то есть ее дверь, и помолилась на сон грядущий, чтобы Нюша догадалась и принесла в подоле, непременно добавляя к своей просьбе извинение – «прости меня, Господи».

Нюша досмотрела свой любимый фильм, про блондинку и слесаря, допила коньяк, и не могла понять, почему она чувствует себя виноватой. Голодный человек не виноват, что хочет есть, и может вслух сказать, что он голодный, и попросит: «А ну-ка, дайте мне чего-нибудь пожрать!» Нюша вспомнила свой бестолковый день и захныкала: «Как жесток этот мир! Никто не смеется над голодающими Африки, а почему над сексуально голодающими все смеются? Наверное, потому что без еды человек умирает, а без секса еще никто не умирал. Хотя это еще как посмотреть»…

Нюша стала считать, засыпая, как иные считают овец, составляла в уме список жертв, пострадавших от сексуального голодания. Медея – с нее всегда начинала Нюша, Медея и ее дети. Анна Каренина, если бы Вронский вернулся домой пораньше… Вирджиния Вульф не сошла бы с ума… Ван Гог пожил бы, если бы проститутки стоили дешевле… Пиросмани не умер бы с голоду, если бы Маргарита осталась у него хоть на лето… Гоголь не изводил бы себя работой, если бы вовремя нанял веселую ключницу… Лермонтов, чем идти на дуэль, лучше бы…

Бабуля от своего инженера вернулась только третьего. Ей позванивали все это время, спрашивали, как она себя чувствует, не простудилась ли, не мерзнет ли она там, на инженеровой даче.

– Шалава старая! – ругалась мама. – Домой не загонишь. Как бы их там на пару кондратий не хватил…

Нюша тоже шутила, что в мужья нужно искать пенсионера, у пенсионеров постоянный доход и много свободного времени, они живут на природе и не теряют время в пробках.

Зима прошла как сон, сон в душной комнате, от которого вместо бодрости только вялость, лень и раздраженье. Нюшу раздражало все. Начальник, у которого снова родился ребенок, четвертый, и снова мальчик. И восхищение фальшивое коллег ее бесило. Никто в декрет уйти не может, все боятся место потерять, сами не рожают из-за своей нищеты, а над директорским ребенком умиляются, тупые клуши. Работа надоела, и все карьерные мечты показались глупостью. Нюша этой зимой поняла, что она не делала никакую карьеру все эти годы, а просто заполняла бумажки в отделе маркетинга. Сначала простые бумажки, потом посложнее, и на это ушло десять лет ее жизни, лучших лет, самых нежных и красивых лет, и все эти годы она могла бы потратить на любовь. Нюша решила уволиться, но пока не могла придумать, чем ей заняться. Несколько раз она собиралась звонить бывшему, она почти была готова обсуждать его идею баллотироваться, но останавливалась вовремя.

– Нет! Я не сдамся! – держалась Нюша. – Я не стану истеричкой без мужика. Я не буду себя унижать ради члена! Рабы не мы! Мы не рабы!

В конце апреля родила соседка, и опять толкала под окнами коляску, присылала старших к маме поиграть на часок, втюхивала тут же беспонтовый крем от морщин, получала в подарок игрушки, штанишки… Мама с безумными глазами хватала свежего младенца, а потом пыталась всучить его Нюше, уверяла, что он сладкий. Нюша не хотела брать на руки чужой приплод, никакой сладости она в его поросячьей морде не наблюдала.

Дети, все дети вообще, стали ее раздражать, казалось, что их слишком много, что слишком громко они шумят на улицах и в магазинах, и если в кафе она замечала детей, то пересаживалась от них подальше. Беременные, кстати, тоже вызывали у Нюши отвращение, она считала их коровами, когда она замечала огромные животы и пухлые лица, ее передергивало.

Да, и юные девочки тоже стали раздражать Нюшу, лет двадцати особенно, их нежность, неубиваемая никакой косметикой, бесила очень. Страшненьких, кривеньких, толстых она вполне переваривала, только аппетитные расцветающие самочки ее раздражали, и она их как будто нечаянно толкала где-нибудь у кассы или в узком проходе в кафе и шипела про себя как злая старуха:

– Ш-шалава малолетняя…

Но больше всех Нюшу раздражала родная бабушка. Бабуля неприятно расцвела. Для восьмого десятка она выглядела слишком хорошо. Она следила за собой, это понято, делала всю жизнь свою зарядку… Но самое главное – ей было на все наплевать, бабушка всегда и всем была довольна, как будто они с Нюшей жили не в одном жутком городе, а в разных. У Нюши пробки, хамство, грязь, у бабушки – концерты в филармонии, шедевры мирового кинематографа, камин на даче инженера. И бабушкина манера нафуфыриться и смыться раздражала жутко, особенно в субботу вечером, когда Нюша оставалась с мамой дома на все выходные. Бесцеремонность, с которой старушка хватала Нюшины куртки и свитера, возмущала.

– Куда? – кричала Нюша. – Это брендовые вещи! Твой дед перебьется…

– Нюшечка! Мы едем на рыбалку, новый пруд, поехали с нами, там будут мальчики…

– Какие мальчики? – смеялась Нюша. – Мне твои мальчики в отцы годятся!

Случайно с матерью Нюша подслушала интимный разговор своей бабули с ее подругой. Бабуля поделилась, что оказывается