Смятение чувств - Стефан Цвейг

у меня будто тяжеленный шлем с головы сваливался; горячечная чехарда понятий и явлений сменялась спокойным и ясным светом повседневности, привычным и надежным порядком земных вещей, жизнерадостное, веселое, даже чуть игривое приятие жизни властно вступало в свои права, и смех, от которого я в строгом присутствии учителя, в сосредоточенном общении с ним почти отучился, благотворно снимал с меня непомерную тяжесть умственного напряжения. Между нами уже установилось нечто вроде мальчишеского товарищества; как раз потому, что мы по большей части болтали о всяких пустяках или вместе ходили театр, в общении нашем не было ни малейшей натужности. Лишь одна щекотливая мелочь временами нарушала полнейшую беззаботность наших бесед, всякий раз приводя меня в замешательство: это упоминание о нем, моем учителе. Тут навстречу моему вопрошающему любопытству неизменно вставало ее каменное, неприязненное молчание, а мои пылкие восторги она выслушивала со странной, скрытной, чуть насмешливой улыбкой. Однако непререкаемо сомкнутыми оставались ее уста: на свой лад, иначе, чем он, но с той же решимостью она отделила этого человека от своей жизни. А между тем под этим покровом взаимного молчания странный их союз длился вот уже пятнадцать лет.

Чем непроницаемей казалась мне эта тайна, тем большим соблазном растравливала она неуемное мое любопытство. Словно какая-то тень, темная вуаль, колеблемая дуновением всякого оброненного слова, застила мне взор, и порой мне казалось, что я вот-вот ухвачу за краешек, отдерну завесу, однако она, будто морок, каждый раз ускользала, чтобы в следующую минуту ненароком коснуться меня вновь, но ни разу не явила себя внятным словом или хоть в какой-то осязаемости. Ничто, однако, не распаляет воображение молодого человека сильнее, нежели щекочущая нервы игра неясных подозрений; его фантазии, дотоле пребывавшей в праздном блуждании, внезапно открывается охотничья цель и тотчас будит в темных глубинах души азарт преследования и предвкушение желанной добычи. У меня, вчерашнего несмышленого юнца, в те дни будто прорастали совсем новые органы чувств: тончайшие мембраны подслушивания, исподтишка жадно улавливающие малейший необычный звук; совершенно иной, острый, настороженный, исподволь шарящий, вечно что-то высматривающий взгляд, подозрительный и сметливый, и, конечно же, всепроникающее, во всякую темноту и укромность жаждущее просочиться любопытство, – от постоянного возбуждения, от вечного ожидания страстно чаемой и неизменно ускользающей окончательной ясности нервы мои были напряжены до предела.

Впрочем, я вовсе не намерен порицать тогдашнее свое безудержное любопытство – оно шло от чистого сердца. Ведь возбуждало его не пошлое соглядатайство и не злорадное желание по-свойски уличить того, кто заведомо выше тебя, в столь понятной и близкой тебе низости человеческой, – напротив, любопытство мое продиктовано было страхом и недоуменным, робким состраданием, ибо в упорном молчании обоих я чувствовал боль. И чем глубже проникал я в жизнь своего учителя, тем ощутимей угнетала меня почти зримая, как бы навсегда вросшая в дорогие мне черты тень страдания, – та благородная меланхолия, которая никогда не опустится ни до ворчливого брюзжания, ни до вспыльчивой злости; и если поначалу он покорил меня, совсем еще его не знавшего, вулканическим озарением своего слова, то теперь, когда я стал ему гораздо ближе, меня еще глубже трогало его молчание, блуждающим облаком печали затенявшее его чело. Ничто не впечатляет юношескую душу с такой же силой, как мрачная самоуглубленность зрелого мужского ума: «Мыслитель» Микеланджело, погруженный в бездны собственных раздумий, горькая складка сомкнутых бетховенских губ – эти трагические лики мировой скорби проницают неокрепший дух глубже, нежели звонко-серебристая мелодичность Моцарта и певучая осиянность образов Леонардо. Сама воплощение красоты, юность в подобной гармонии не нуждается: преизбыток молодых сил влечет ее к изломам трагического, вот почему она легко позволяет печали всласть, глубокими глотками, упиваться своей еще не искушенной кровью; здесь же кроются истоки извечной юношеской отваги, готовности принять любую опасность и по-братски протянуть руку любому страждущему духу.

И такой вот воистину страждущий лик я созерцал впервые. Сын маленьких людей, безмятежно взраставший в мещанском уюте, я знавал, пожалуй, лишь озабоченность – то в смешных личинах обыденности, то в желчных одежках зависти, то в ужимке позвякивающего монетами скупердяйства; тогда как мрачная отрешенность этого лица, я сразу почувствовал, порождалась высшими, святыми силами. Этот мрак поднимался откуда-то из глубин, и именно оттуда, изнутри, роковой таинственный грифель начертал морщины и складки на этих до срока постаревших щеках. Порой, заходя к нему в кабинет (с такой же опаской ребенок подходит к дому, зная, что там обитают привидения), я заставал его в столь глубокой задумчивости, что он не слышал моего робкого стука, и тогда мне, вдвойне оробевшему от смущения и растерянности, казалось, что передо мной сидит всего лишь Вагнер, личина, кукла, нарядившаяся Фаустом, в то время как неистовый дух его витает где-то в таинственных провалах бытия, среди ужасов Вальпургиевых ночей. В такие мгновения он ничего вокруг не замечал, не слышал ни приближающихся шагов, ни застенчивого моего приветствия. Он вздрагивал, очнувшись от дум, и второпях, стараясь скрыть смущение, что-то меня спрашивал, лишь бы отвлечь, отвести от себя застигший его взгляд. Но еще долго потом тень раздумий затуманивала его чело, и лишь разгорающийся огонек беседы способен был развеять эту легкую, откуда-то изнутри набегающую дымку.

Он, должно быть, порою чувствовал, как трогает меня такая его отрешенность, – то ли по глазам замечал, то ли по беспокойному блужданию рук, а может, даже смутно угадывал трепетавшую у меня на устах мольбу довериться мне, и ощущал страстно идущее от меня, всей устремленностью моей позы выраженное желание принять на себя, вобрать в себя его боль. Несомненно, он не мог этого не чувствовать, иначе с чего бы вдруг он внезапно, в разгар оживленного разговора, осекшись, вдруг умолкал и проникновенно смотрел на меня, – и тогда уже я купался в обнимающей теплоте и полноводной силе этого глубокого, затемненного своими глубинами взгляда. В такие минуты он иной раз брал мою руку, подолгу взволнованно держал в своей, а я с трепетом душевным думал: «Вот сейчас, сейчас, сейчас он скажет мне все». Но вместо этого чаще всего следовал резкий жест, а то и холодное, подчеркнуто сухое или даже насмешливое замечание. Он, живший вдохновением, пробудивший и питавший вдохновение во мне, вдруг одним махом наше вдохновение перечеркивал, словно ошибку в плохо написанном сочинении, и чем больше раскрывал он мою душу, столь жаждущую его доверия, тем жесточе он вдруг отталкивал меня леденящими словами вроде: «Этого вам не понять» или «Бросьте вы эти крайности», – словами, которые ошеломляли меня и приводили в отчаяние. Не описать, какие мучения я принял от этого ослепительно-яркого и столь