Смятение чувств - Стефан Цвейг

меня не щадил: чем истовей я ему служил, тем менее, казалось, он ценит мою восторженную готовность к услугам. Если и благодарил, то лишь изредка; когда я утром приносил ему переписанную за ночь работу, он только сухо ронял:

– Могло бы и до завтра подождать.

Если же от избытка рвения я торопился сам предложить какую-то помощь, то нередко тотчас же, среди разговора, он, скривив губы, осаживал мой пыл холодным ироническим отказом. Правда, заметив мою униженную растерянность и даже отчаяние, он, бывало, возвращал меня к жизни лучистым теплом своего взгляда, только до чего же редко это случалось, до чего редко! И это окунание из жара в холод, из душевной близости в надменную отчужденность вконец истерзало мое неистовое чувство, устремленное – нет, мне никогда не поименовать, не выразить в слове, к чему я стремился, чего желал, всем сердцем жаждал и требовал, какого знака, какого ответного призыва ждало от него мое беззаветное обожание. Ибо когда страстное поклонение, пусть в самом чистом виде, обращено к женщине, оно, пусть неосознанно, все равно стремится к телесному обладанию, и сама природа придала возможности такого слияния вполне явственные формы, – тогда как иная, духовная страсть, та, что влечет мужчину к мужчине, – ей-то, неутолимой, какое возможно утоление? Без устали, снова и снова, кружит она вокруг предмета своих чаяний, снова и снова ощущая в себе вспышки экстаза, но так и не обретая вожделенного успокоения в свершении желаний. Вечно стремясь – она не умеет излиться, пребывая в неизбывной неутоленности, как и сам дух человеческий. Вот почему близость его никогда не бывала мне достаточно близкой, общение с ним даже в самых долгих беседах – никогда откровенным и искренним до конца, до последнего донца; даже когда в порыве доверия он сбрасывал с себя всякую отчужденность, я знал – с секунды на секунду резкий жест может вмиг перерубить эту взаимную, дух захватывающую доверительность. Переменчивый, как весенняя погода, он снова и снова приводил меня в душевное смятение, и я нисколько не преувеличу, признавшись, что в тогдашней своей неуравновешенности из-за любого пустяка готов был на сущее безумство – если он, допустим, пренебрежительным жестом молча отодвигал в сторону книгу, которую я хотел было с ним обсудить, или когда вечером, в самую сокровенную минуту глубокого, тонкого разговора, когда, затаив дыхание, я следил за полетом его мысли, ощущая нежное тепло его руки на своем плече, он вдруг, резко поднявшись, до неучтивости сухо приказывал:

– А теперь отправляйтесь к себе! Поздно уже. Спокойной ночи.

Подобных мелочей было достаточно, чтобы на часы, а то и на дни лишить меня покоя. Быть может, ввиду таких вот постоянных встрясок, моя возбужденная чувствительность видела обиды даже там, где их и в помыслах не было – да только разве помогут подобные, задним числом, утешительные самоуспокоения тогдашнему моему душевному разброду? Только одно, вечно одно и то же повторялось изо дня в день: меня, кого истомила его сдержанность, кому всякого знака приязни было мало, а во всякой случайности чудился дурной знак, бросало в нестерпимый жар от одного его присутствия и сковывало леденящим холодом вдали от него.

И вот ведь странность: в болезненной своей экзальтации, терзаясь очередной обидой, я всякий раз шел за утешением к его жене. Наверно, от бессознательного стремления найти кого-то, кто так же, как я, страдает от безмолвной этой отчужденности, а может, просто из понятной потребности выговориться, излить душу и если не помощь найти, то хотя бы понимание, – как бы там ни было, я шел к ней, словно к тайному союзнику. Обычно она высмеивала непомерную мою чувствительность или, холодно передернув плечами, замечала, что мне пора бы уж привыкнуть к этим болезненным причудам. Но бывало, когда не в силах унять отчаяние я, давясь словами и слезами, разражался перед ней потоком упреков, жалоб, недоумений, она только молча смотрела на меня необычайно серьезным, каким-то удивленным взглядом, но не говорила ни слова; только губы слегка подрагивали, выдавая скрытую бурю чувств, и я видел – она из последних сил сдерживается, лишь бы в сердцах не выпалить что-то гневное, необдуманное. Несомненно, ей тоже было что мне сказать, она тоже хранила какую-то свою тайну, быть может, ту же, что и он; но если он все мои попытки вызвать его на откровенность встречал резким отпором, то она, как правило, переводила все в шутку, а то и вовсе заминала разговор наигранным шутовством.

Один лишь раз я едва не сорвал с ее уст откровенное слово. Как-то утром, принеся учителю очередную порцию продиктованного накануне, я не удержался от изъявления восторгов тем, насколько потряс меня этот кусок (это был портрет, очерк жизни и творчества Марло). И, в порыве восхищения, добавил: это, мол, образец непревзойденного мастерства, выше которого никому уже не подняться. При этих словах он, закусив губу, круто повернулся и презрительно буркнул:

– Не городите чушь! Что вы вообще понимаете в мастерстве?

Эта грубость (которой он, скорей всего, как маской, просто спешил прикрыть застенчивую растерянность) омрачила мне весь день. И после обеда, оставшись на час наедине с его женой, я в приступе внезапной истерики даже схватил ее за руки:

– Ну скажите, за что он меня так ненавидит? За что презирает так? Что я ему сделал, почему каждое мое слово так его раздражает? Что мне делать? Ну помогите же мне! За что он меня терпеть не может, скажите мне, умоляю!

Этот взрыв страстей был встречен неожиданно пронзительным, почти гневным взглядом.

– Это вас-то он терпеть не может? – И холодный, сквозь зубы, смешок резанул мне слух таким стальным звоном, что я невольно отпрянул. – Это вас-то он терпеть не может? – повторила она снова, гневно глядя в мои недоуменные глаза. Но потом склонилась ко мне совсем близко, взгляд ее становился все теплее, теплее, почти сострадание затеплилось в нем – и тут вдруг она (такое было впервые) нежно погладила меня по волосам. – Вы и правда еще дитя, совсем несмышленыш, который ничего-то не видит, ничего-то не знает и не понимает ничего. Но так даже лучше – иначе вам вообще покоя не будет.

И она резко отвернулась. Тщетно искал я успокоения, пытаясь, как из нескончаемого ночного кошмара, выбраться из туго завязанного черного мешка своего отчаяния, своего неведения, тщетно ждал спасительного пробуждения от тягучего разброда противоречивых чувств.

Так прошли четыре месяца – в неделях нечаемого духовного роста и внутреннего преображения. Семестр стремительно подходил к концу, и я с затаенным страхом думал о