Смятение чувств - Стефан Цвейг

– Да что же? – вконец смешавшись, пробормотал я.

Тут он глубоко вздохнул, снова слегка улыбнулся, и я впервые за долгое время вновь ощутил на себе его теплый, ласково обволакивающий взгляд.

– Первая часть готова.

Я едва подавил вопль ликования, такой неожиданной была эта весть, столь жаркой волной радости она меня окатила. Да как же сам-то я проглядел, ну конечно, основное здание теперь закончено, оно уверенно возвышалось от фундамента первоначал до галерейного этажа отдельных портретов: теперь все они могут здесь разместиться, Марло, Бен Джонсон, Шекспир, добро пожаловать на триумфальное шествие! Великий труд может праздновать свой первый день рождения; я кинулся к столу, стал лихорадочно пересчитывать листы. Сто семьдесят убористо исписанных страниц вобрала в себя эта первая, самая трудная часть работы – дальше-то оставались биографии и художественное творчество, тогда как доселе надо было осмыслить и осветить историческую эпоху. Несомненно, теперь-то он закончит, он завершит свой труд, наш труд!

Бушевал ли я, плясал ли от радости, от гордости, от счастья – не помню уже. Как бы там ни было, но ликование мое приняло, вероятно, чрезмерные формы, ибо взгляд учителя с веселым удивлением следил за тем, как я то перечитываю последние фразы, то снова кидаюсь считать листы, бережно складываю в стопку, любовно эту стопку ровняю, оглаживаю, взвешиваю на руке, не веря собственному счастью, и в порыве совсем уж преждевременного восторга прикидываю, когда мы сможем завершить весь труд целиком. Он смотрел на меня, растроганно улыбаясь, и, должно быть, в буйной моей радости видел отражение своей сдерживаемой, глубоко затаенной гордости. Потом медленно подошел ко мне близко-близко и взял мои руки в свои, в упор устремив на меня глубокий, немигающий взгляд. Эти его глаза – обычно цвет их бывал заметен лишь мимолетно, – сейчас они наливались той чистейшей, одушевленной синью, какую во всех пределах земных способны подарить лишь две стихии – водная глубь и глубины человеческого чувства. И сейчас эта лучистая синь струилась из его зрачков, проникая, перетекая в меня; я чувствовал, как она, ширясь, набирая силу, теплой волной докатывается до самых недр существа моего, полня все чувства предвкушением неведомого восторга; неизъяснимое волнение первым ласковым жаром италийского полудня распирало мне грудь.

– Я знаю, – сквозь лучезарное это сияние вдруг долетел до меня его голос, – я никогда бы не взялся за эту работу, если бы не вы. И я никогда этого не забуду. Это вы пробудили меня от духовной спячки, сумели собрать воедино и спасти осколки моей бестолковой, незадавшейся жизни, вы, и только вы! Вот почему я говорю сейчас: не вам, а тебе я этим обязан. Пойдем! Мы проведем этот час по-братски!

Он мягко повлек меня к столу, где торжественно мерцала приготовленная бутылка. Подле нее обнаружились и два бокала: очевидно, он заранее решил в знак благодарности выпить со мной на брудершафт. Внутренне я весь дрожал от радости: ничто не будоражит нас сильнее, чем внезапное исполнение самого заветного, пламенного желания. Сам этот жест взаимности с его стороны, столь искреннее изъявление доверия, которого я неосознанно так истово жаждал, – братское «ты», переброшенное через пропасть разделяющих нас лет и оттого стократ драгоценнее, – нет, лучшей благодарности нельзя и придумать. Уже слегка звякнула о бокал бутылка, готовая, словно молчаливый нотариус, непреложностью свидетельства положить конец всем сомнениям моего пугливого чувства, уже в душе моей этот звон отзывался ликующим гимном, – как вдруг мелкая неувязка оттянула наступление торжества: бутылка была закупорена, а штопора под рукой не оказалось. Он хотел было принести штопор, но я, предугадав его желание, сам кинулся в столовую – до того всем пылом нетерпения спешил я приблизить миг, который мог бы, безусловно, раз и навсегда, стать подтверждением его несомненной ко мне приязни и успокоить наконец мое сердце.

Однако, распахнув дверь и ринувшись в темный коридор, я вдруг наткнулся на что-то живое, мягкое, тут же отпрянувшее: это была жена моего учителя, – очевидно, она подслушивала под дверью. И вот ведь что поразительно: хотя я налетел на нее со всего маху, она не издала ни звука, только отшатнулась, да и сам я, остолбенев, испуганно молчал. Это продолжалось секунду, мы оба в безмолвном замешательстве стояли друг против друга, она – застигнутая врасплох, я – в потрясении от того, за чем ее застигнул. Но вот зашуршали во тьме шаги, вспыхнул свет в столовой, и я увидел ее уже там, бледную, с надменно вскинутой головой; молча прислонившись спиной к комоду, она смерила меня прямым, бесконечно серьезным взглядом, и что-то недоброе, темное, то ли предостережение, то ли угроза, читалось в ее вызывающей неподвижности. Но она не проронила ни слова.

Когда после долгих, бестолковых, торопливых поисков я наконец почти вслепую нащупал штопор, руки у меня тряслись; дважды пришлось мне пройти мимо нее, и всякий раз, подняв глаза, я встречал этот ее тяжелый, неотступный взгляд, мерцающий глубинным темным блеском, как полированное дерево. Ничто в ней не выдавало и тени неловкости от внезапного изобличения; напротив, глаза ее уже сверкали неприкрытым, необъяснимым гневом, да и вся поза выражала твердую решимость и впредь не прекращать своего, столь, казалось бы, предосудительного соглядатайства. И эта ее непреклонность меня обескуражила, я невольно отвел глаза и чуть ли не пригнулся под ее упорным, цепким, предостерегающим взглядом. Так что когда наконец я робким шагом проскользнул обратно в кабинет, где мой учитель, уже в явном нетерпении, ждал с бутылкой в руках, давешней безмерной моей радости как не бывало – вместо нее я чувствовал только странный, леденящий душу страх.

Но он – с какой беззаботной улыбой ожидал он меня, каким приветливым взглядом встретил! А я – как я всегда мечтал хоть однажды увидеть его таким, с ясным, не омраченным сумрачными думами, безоблачным челом! И вот теперь, когда вся светлая его умиротворенность раскрывалась мне навстречу, – каждое слово застревало у меня в горле: вся былая радость утекала куда-то, как сквозь невидимое решето. Сам не свой, даже с каким-то стыдом, я снова внимал и словам благодарности, теперь уже с теплым, таким близким «ты», и серебристому звону сдвигаемых бокалов. Дружески обняв меня за плечи, он повел меня к креслу; теперь мы сидели друг против друга, его рука покойно лежала в моей: впервые я чувствовал, что он открыт мне всем сердцем. А я и слова толком не мог сказать, то и дело невольно поглядывая в сторону двери и обмирая от страха, что она там, за дверью, стоит