Смятение чувств - Стефан Цвейг

приближающихся каникулах, ибо я полюбил горнило своего чистилища, а скучный бездуховный уют родительского дома казался мне ссылкой и пугал хуже тюрьмы. Я уже всерьез надумал известить родителей, что меня задерживает важная работа, уже сплел мысленно не один короб отговорок и лжи, лишь бы продлить жгучее блаженство здешнего моего пребывания. Но где-то в иных пределах судьбою мне уже был назначен день и час. И час этот навис надо мною, незримый, как полуденный удар колокола, немотствующий до поры в громаде металла, чтобы потом, внезапно и сурово, призвать праздных к труду, а кого суждено – к расставанию.

До чего же дивно начинался тот судьбоносный вечер, до чего дивно и сколь предательски обманчиво! Я сидел с ними за столом, окна были настежь, и в темнеющие их проемы все задумчивее заглядывало небо в прерывистой поволоке белых облаков: какая-то приветливая мечтательность была в этом величественном струящемся взоре вселенной, что проникал прямо в душу. И беседа наша – между мной и его женой – текла легче, миролюбивей, приветливей обычного. Учитель мой в продолжение всего разговора молчал, похоже, он нас и не слушал, однако и само безмолвие его, казалось, даже сложив крыла, все равно витает над нашей беседой. Украдкой, со стороны, я на него поглядывал: была сегодня какая-то особая просветленность во всем его облике, некое одухотворенное беспокойство, но без всякой порывистости, как и в легких летних облаках за окном. Иногда он поднимал свой бокал и сквозь стекло смотрел на свет, любуясь искристым мерцанием вина; а перехватив мой зачарованный взгляд, он, слегка улыбнувшись, как бы чокался со мной в воздухе. Редко доводилось мне видеть его лицо столь ясным, движения – столь покойными и уверенными: вид у него был какой-то радостный и торжественно чуткий, будто он внемлет музыке за окном или некоему незримому разговору, который одному ему слышен. Губы, обычно нервно подвижные, на сей раз были мягки и покойны, как дольки очищенного плода, а все чело его, выхваченное матовым отраженным светом, когда он задумчиво поворачивался к окну, казалось мне прекрасным, как никогда. Это было счастье – видеть его столь умиротворенным: то ли это отблеск ясного летнего вечера, его благотворная мягкая свежесть и тишь проникали в его душу, то ли, наоборот, из глубин души исходила некая тайная отрада – не могу сказать. Как бы там ни было, но я, уже умея читать в его лице, как в раскрытой книге, чувствовал одно: сегодня некий добрый бог милосердной рукой разгладил все рубцы и раны его измученного сердца.

И опять-таки: была какая-то особая торжественность в том, как он встал и привычным кивком головы пригласил меня к себе; он, обыкновенно порывистый, на сей раз был нетороплив и странно серьезен. Не дойдя до двери, он вдруг вернулся, достал из комода – чего тоже никогда прежде не бывало – непочатую бутылку вина и с задумчивым видом отнес в кабинет. Не только я, но и жена его тоже обратила внимание на все эти странности: оторвавшись от шитья, она со смесью безмолвного недоумения и холодного настороженного любопытства наблюдала за столь необычными приготовлениями к обычной, каждодневной нашей работе.

Кабинет, как всегда темный, с порога окутал нас уютным полумраком, лишь лампа окружьем света выхватывала из тьмы мерцающую трепетной белизной стопку чистой бумаги. Я сел на свое место и по обыкновению повторил вслух последние записанные фразы – ему всегда требовался этот камертон, чтобы почувствовать, вспомнить и, как бы подхватив ритм, двигаться дальше. Но если обычно он продолжал, отталкиваясь от последнего законченного предложения, то на сей раз вышла заминка. Гнетущая, напряженная тишина повисла в комнате, казалось, она наваливается отовсюду, даже со стен. Похоже, он все еще не мог сосредоточиться, за спиной я слышал только его нервные, меряющие комнату шаги.

– Прочтите еще раз! – потребовал он неожиданно резким, дрожащим от нетерпения голосом.

Я повторил два предыдущих абзаца – и вот теперь, едва я успел закончить, он подхватил сразу же, рывком, и продолжил связно, слитно, быстрее обычного. В нескольких фразах мгновенно была выстроена экспозиция. В предыдущих разделах он разбирал культурные предпосылки возникновения драмы, красочной фреской воссоздавал облик времени, целый срез исторической эпохи. Теперь же, внезапным поворотом взгляда, он обращался уже непосредственно к театру, повествуя, как от кочевой жизни, от повозок бродячих комедиантов театр наконец-то переходит к оседлости, строит себе первый кров, заручившись правами и привилегиями, сперва «Театр Розы», потом «Фортуну», – всё самодельные деревянные балаганы для таких же самодельных балаганных представлений; но приходит время, и для мужающих плеч совсем новой, на глазах взрастающей драматургии ремесленный мастеровой люд принимается ладить совсем новое деревянное облачение: на берегу Темзы, врастая сваями в илистое, болотистое неудобье, вздымается непонятное деревянное здание, да еще с причудливой шестиугольной башней, – театр «Глобус», на чьей сцене явит себя Шекспир, великий мастер. Престранное сооружение, словно выброшенный штормом на берег корабль с красным пиратским флагом на верхушке мачты, оно стоит, впиваясь якорями свай в болотистый грунт. В партере, словно в портовой гавани, шумит и толпится чернь, на галереях, надменно посмеиваясь и перешучиваясь с актерами, расположилась публика из благородных. Все нетерпеливо требуют начинать. Кто топочет ногами, кто грохочет кулачищами, кто стучит по дереву рукоятью шпаги, – и вот, наконец, затеплившиеся огни нескольких свечей впервые тускло высвечивают низкую сцену, и из полумрака в наспех скроенных костюмах появляются фигуры актеров, дабы разыграть озорную, якобы на ходу сочиняемую комедию. И тут – сказанное им тогда я до сих пор помню, как сегодня, – «внезапно вскипает пенная буря слов, то бескрайнее море страстей, что, родившись в дощатой колыбели пыльных подмостков, катит всю мощь своих кровеносных волн во все времена и все пределы сердец людских, неиссякаемое и непостижимое, смешное и трагическое, полное бесконечного разнообразия, самое емкое, самое точное, самое истинное отображение человека и человеческого – театр Англии, драма Шекспира».

В этом патетическом месте речь его внезапно оборвалась. Повисло долгое, тягостное молчание. Я обеспокоенно обернулся: мой учитель стоял, судорожно ухватившись рукой за край стола, – я хорошо знал эту его позу, таким он бывал в минуту изнеможения. Но на сей раз в его оцепенении было что-то пугающее. Всполошившись, уж не случилось ли с ним чего, я вскочил и робко спросил, может, мне не стоит сегодня больше записывать. Он только посмотрел на меня, тяжело дыша, каким-то невидящим, остановившимся взглядом. Но тут глаза его снов заискрились, легкая улыбка тронула губы, он вдруг подошел совсем близко.

– Ну, как? Вы ничего не заметили? –