Смятение чувств - Стефан Цвейг

и подслушивает. «Она слышит, – свербело у меня в голове, – слышит каждое слово, слышит все, что он говорит мне, и все, что я ему говорю, ну почему, почему именно сегодня?» И когда он, снова окутав меня теплом своего взгляда, неожиданно сказал:

– Сегодня я хочу рассказать тебе о себе, о своей юности. – Я от испуга даже вздрогнул и до того умоляюще простер ладони, что он удивленно поднял глаза.

– Не сегодня, – пробормотал я, – не сегодня… простите. – Слишком ужасна была мысль, что он в откровенности своей доверится не только мне, но и той, о чьем тайном присутствии я вынужден умалчивать.

Учитель смотрел на меня, слегка смешавшись.

– Да что с тобой? – спросил он с ноткой досады в голосе.

– Я устал… по-моему… слишком много всего сразу… простите… – Говоря это с дрожью в голосе, я уже вставал. – По-моему, мне лучше уйти. – И опять взгляд мой, отпрянув от его взгляда, устремился на дверь, за которой, чудилось мне, все еще караулит, вжимаясь в деревянные стены, все еще притаилось в своей ревнивой засаде грозное, враждебное любопытство.

Он нехотя тоже поднялся с кресла. Тень огорчения набежала на его внезапно состарившееся лицо.

– Ты правда уже хочешь уйти? Именно сейчас, сегодня? В такой день? – Он все еще держал мою руку, вмиг почему-то отяжелевшую. Но тут вдруг он резко ее выпустил, и она упала плетью. – Жаль, – проронил он с досадой. – Я так радовался… Так хотелось поговорить с тобой по душам. Жаль!

Глубокий вздох темной бабочкой порхнул по комнате. Не помня себя от стыда, но и от неизъяснимого страха, я неверным шагом вышел из комнаты и тихо прикрыл за собой дверь.

С трудом, чуть ли не ощупью, я поднялся к себе в комнату и рухнул на постель. Но заснуть не мог. Никогда прежде с такой явностью не ощущал я, что лишь слой дерева, поперечины балок и дощатый настил отделяют мое студенческое пристанище от их жилого мирка. Именно сейчас, в странной обостренности всех чувств, я каким-то непостижимым образом знал: там, внизу, они оба тоже не спят: не видя их – я видел, не слыша – слышал, как он там, внизу, беспокойно ходит взад-вперед по комнате, а она, отдельно от него, либо молча затаилась, либо, прислушиваясь, тихо бродит по квартире. Но я чувствовал в своих глазницах их несмыкающиеся глаза, и их бессонница переливалась в меня тягучей жутью: казалось, весь этот огромный, безмолвный дом наваливается на меня всею чернотой и тяжестью своих кошмаров.

Я сбросил одеяло. Ладони мои горели. Во что я такое угодил? Только что тайна была совсем рядом, ее жаркое дыхание обдавало мне лицо – и вот уже она снова где-то далеко, но ее тень, безмолвная, непроницаемая тень все еще бродит вокруг, тихо бормоча свои заклятия, я чувствую ее грозное присутствие в этих стенах, словно кошка, крадучись, на мягких лапах, она всегда тут, всегда начеку, то подскочит, то отскочит, то ластится, мурлыча и потрескивая электрическими искрами, то исчезает, теплый, пушистый, неуловимый призрак. И в темноте мне все чудились глаза – его взгляд, ласковый, обволакивающий, и другой, острый, грозный, но и испуганный взгляд его жены. Я-то каким боком затесался в их тайну, меня-то, без вины виноватого, с завязанными глазами, зачем они тащат в самое пекло своих страстей, каждый норовя излить в мои чувства свою огненную лаву гнева и ненависти?

Голова все еще горела. Я вскочил, распахнул окно. Там, под мирным покровом летних облаков, безмятежно раскинулся город; еще теплились светом ламп вечерние окна, и тех, кто обитает за ними, объединяла в этот час приятная беседа, или увлекла книга, или утешала музыка. А там, где за белыми оконными рамами уже сгустилась тьма, наверняка вступил в свои права отдохновенный сон. И над всеми дремотными крышами под серебристым лунным маревом царила благостная, мягко разлегшаяся тишина, так что одиннадцать ударов башенных часов проплыли над этим покоем приглушенно и бережно, затронув слух лишь тех, кто мог и хотел, сквозь сон или наяву, их услышать. И только мне в каморке моей все никак не спалось: в голове неслись и неслись по кругу шальные, дикие мысли. И тщетно усталый мозг лихорадочно силился остановить их бег и распознать их смысл.

Но тут что-то заставило меня насторожиться. Вроде бы шаги по лестнице? Я прислушался. Да, несомненно, кто-то на ощупь, осторожно, нерешительным, почти робким шагом ступает по лестнице, эти скрипы и постанывания ветхих ступенек я знаю уже наизусть. Да, это ко мне, именно ко мне кто-то идет, ведь тут, в мансарде, кроме меня и глухой старушки-хозяйки, – а у той никто не бывает, да она и спит давно, – наведываться не к кому. Неужто мой учитель? Но нет, это совсем не его дробная, нервически сбивчивая походка – тут совсем другой шаг, нерешительный, боязливо замирающий – вот опять! – на каждой ступеньке: так крадется вор, преступник, но чтобы друг – нет. Затаив дыхание, весь напрягшись, я прислушивался изо всех сил, до звона в ушах. И тут холод ужаса пробежал по всему моему телу – от босых ног до макушки.

Это тихо щелкнул замок: непрошеный гость добрался до двери. Легкий сквознячок пробежал по моим голым ногам – это приоткрылась входная дверь. Но ключ, ключ-то имеется еще лишь у него, у моего учителя. Только если это он – почему так робко, словно чужой? Беспокоится за меня, решил взглянуть, как я? Но тогда почему он медлит в передней, почему вдруг замерли, затаились вороватые шаги? Точно так же замер и я – но от испуга, от ужаса. И надо бы крикнуть – но горло перехватило от страха. Хотел было подойти к двери, отомкнуть, распахнуть – ноги не слушаются. Лишь тонкая дощатая перегородка между мной и неведомым, страшным ночным гостем – и ни он, ни я не смеем и шага ступить навстречу друг другу.

Гулкий удар башенных часов проплыл в тишине – всего один, четверть двенадцатого. И этот бой вывел меня из оцепенения. Рывком я распахнул дверь.

И в самом деле, передо мной стоял он, мой учитель, со свечой в руке. Ветерок от внезапного сквозняка колыхнул пламя, голубой каймой окрасив его язычок, и вслед за пламенем заколыхалась, заметалась по прихожей от стены к стене огромная, шаткая, словно поступь пьяницы, зыбко тревожная тень. Но и сам он при виде меня как-то дернулся – таким же инстинктивным знобким движением натягивает на себя одеяло внезапно проснувшийся от холода человек. И лишь