Смятение чувств - Стефан Цвейг

измученного мальчишки, помню даже, как, стоя перед зеркалом, я вдруг расправляю плечи и говорю себе: «Да плевать мне на него! Пошел он к черту! Чего ради я мучаюсь из-за какого-то старого болвана! Она права: надо веселиться, надо развлечься! Вперед!»

Да, все так, именно таким я и вышел на улицу. Это был рывок, порыв к освобождению – но все оказалось лишь побегом, трусливым бегством от осознания простой истины, что вся эта напускная развеселая лихость вовсе не так уж весела, а ледяная глыба тоски по-прежнему давит на сердце. Хорошо помню, как шагал я по улице, сжимая в руке увесистую трость и наглым взглядом смеряя каждого встречного студента; меня так и подмывало затеять ссору, ввязаться в драку, лишь бы выместить свой бушующий, безысходный гнев на первом попавшемся прохожем. По счастью, никто не удостоил ответом мой безмолвный вызов. Тогда я направился в кафе, где обычно коротали время мои однокашники по семинару, в намерении без приглашения подсесть к их столу и любое неосторожное словцо использовать как повод для скандала. Однако и тут мой петушиный задор не нашел достойного применения: погожий день выманил всех на природу, а двое-трое обнаружившихся за столом знакомцев вежливо поздоровались, не дав мне ни малейшего предлога даже к перепалке. Внутренне кипя от досады, я вскоре направился в пригородное заведение с не то чтобы сомнительной, а с несомненной репутацией, где под лихие рулады дамского оркестра в дыму и пивном угаре веселилась местная публика вовсе уж отпетого пошиба. Наскоро опрокинув в себя две-три стопки спиртного, я пригласил к себе за столик общеизвестную особу определенного сорта, к тому же на пару с подругой, тоже размалеванной, тощей дамой полусвета, находя особую, самоедскую радость в столь вызывающем своем поведении. Ведь в том маленьком городке уже все меня знали, и каждый был осведомлен, что я ученик профессора, а мои дамы характером фривольных нарядов и манер не оставляли сомнения в роде своих занятий, – и я испытывал странное, мучительное удовольствие, по мальчишеской глупости полагая, что, компрометируя себя, я компрометирую и его тоже; пусть все видят, думал я, что мне на него плевать, что мне до него и дела нет, – и тем развязнее, у всех на виду, я ухлестывал за пышногрудой своей собутыльницей, не стесняясь самых непристойных ухваток. Все кипело во мне угаром неистовой злости, который вскоре сменился банальным пьяным угаром, ведь мы пили все подряд и без разбору – и вино, и пиво, и что покрепче, и до того уже разошлись, что, тревожа недовольно отодвигающихся соседей, стали опрокидывать стулья. Но мне, дуралею, ничуть не было стыдно, напротив: «Вот пусть узнает, – мысленно распалялся я, – пусть увидит, до чего он мне безразличен, вот, глядите, я ничуть не грущу, я нисколько не обижен, вовсе нет, наоборот!»

– Вина сюда, подать немедленно! – орал я, грохоча кулаком по столу так, что рюмки звенели.

Наконец я все-таки оттуда ушел, направившись – вместе с обеими спутницами под ручку, – прямиком на главную улицу, где как раз в эту пору, в субботний вечер, часов в девять, в самый разгар местного променада, чинно дефилировали студенты, барышни и прочая публика из военных и штатских. На этом фоне наш расхристанный разудалый трилистник, мотаемый по всей ширине мостовой, являл собой, хохоча и горланя, зрелище во всех смыслах настолько вопиющее, что в конце концов к нам подошел полицейский и строго призвал к порядку. Что было потом, в точности описать не берусь – все тонет в сизом сивушном угаре; помню только, что как-то откупился от обеих пьяных баб, – настолько они мне опротивели, как, впрочем, и я себе тоже; потом, выпив где-то кофе и коньяку, пошел к главному зданию университета и на потеху сбежавшемуся студенчеству произнес там целую филиппику против профессоров. Затем – в новом порыве злорадства и смутном стремлении и себя, и его опорочить окончательно – я вознамерился идти в публичный дом, но не нашел дороги и, раздосадованный, пошатываясь, поплелся домой. Попасть ключом в замочную скважину оказалось для моих неверных рук делом почти непосильным, одолеть первые ступеньки тоже стоило немалого труда.

Но едва я очутился перед его дверью, весь хмель как рукой сняло – меня будто головой в ледяную воду окунули. Вмиг отрезвев, я как бы со стороны увидел собственную яростью и бессильной дурью искаженную физиономию. Я готов был в землю провалиться от стыда. И как побитый пес, крадучись, тихо-тихо, лишь бы никто меня не услышал, пошел наверх к себе в комнату.

Спал я как убитый, а когда проснулся, солнце уже вовсю заливало пол и подбиралось к краю кровати. Я мгновенно вскочил. Голова раскалывалась, но и сквозь боль в ней все явственней проступали воспоминания вчерашнего вечера. Однако я подавил в себе стыд, я не желал больше стыдиться. «Это все его вина, – старался убедить я себя, – только из-за него я до такого докатился». Мысленно я оправдывался: мол, вчерашний загул всего лишь студенческая шалость, вполне позволительная тому, кто неделю за неделей работал как вол, света белого не видя; однако собственные оправдания не слишком-то меня утешали; с тяжелым сердцем и затаенным страхом спускался я по лестнице к жене моего учителя, помня о вчерашнем обещании присоединиться к загородной прогулке.

Странно: едва тронув ручку его двери, я мгновенно ощутил его присутствие в душе моей, но тотчас же вернулась и вся жгучая, раздирающая, безумная боль, и неистовое, безысходное отчаяние. Я тихо постучал. Его жена встретила меня странным, на удивление мягким взглядом.

– Ну что же вы такое вытворяете, Роланд? – спросила она скорее участливо, чем с укором. – Зачем так себя изводите?

Я стоял обескураженный: выходит, даже ей уже известно о моем шальном загуле. Но она поспешила замять мое замешательство.

– Зато сегодня никаких безумств. В десять должен прийти доцент В. с невестой, мы отправимся за город, будем кататься на лодке, наплаваемся всласть и выветрим из головы все дурачества.

Обмирая от страха, я все-таки решился спросить, не вернулся ли профессор. Она только глянула на меня, ничего не ответив: будто я сам не знаю, что вопрос излишний.

Ровно в десять и вправду явился доцент, молодой физик, который, будучи евреем и по этой причине отчасти чужаком в академическом сообществе, по сути, оставался единственным, кто еще общался с нами, совсем уж завзятыми изгоями. Доцента сопровождала невеста, скорее, пожалуй, уже возлюбленная, бойкая простушка, готовая смеяться по любому поводу и без повода вовсе, но как раз благодаря этому качеству вполне подходящая компания