Смятение чувств - Стефан Цвейг

Остаток дня прошел быстро; мы снова взялись за весла, однако спортивный азарт все больше уступал место приятной расслабленности: вино, летнее тепло, пряная щекотка первого загара, незаметно просачиваясь в кровь, наполняли все тело блаженной истомой. Доцент с подружкой уже стали позволять себе взаимные нежности, наблюдать которые нам было не по себе – чем теснее они льнули друг к дружке, тем пугливее избегали мы малейшего соприкосновения, однако тем явственнее и весь наш экскурсионный квартет группировался попарно: покуда эти двое на прогулке в лесу норовили отстать, чтобы всласть нацеловаться, мы, оставаясь с глазу на глаз, терялись от смущения, не умея толком даже поддержать разговор. В конечном итоге мы, все четверо, не скрывали удовлетворения, снова оказавшись в поезде: они двое радовались в предвкушении чувственных восторгов предстоящего вечера, мы – скорому избавлению от взаимной неловкости.

Доцент с подружкой проводили нас до дома. По лестнице мы поднимались уже одни; едва переступив порог, я тотчас снова ощутил мучительный порыв тоски – так жаждалось мне чувствовать рядом его присутствие. «Хоть бы он уже вернулся!» – истово твердил я про себя. И тотчас, будто прочитав мои мысли и даже уловив мой незримый вздох, она сказала:

– Сейчас посмотрим, вернулся он или нет.

Мы вошли. Мертвая тишина встретила нас. В его комнате все будто покинуто: помимо воли мой лихорадочный внутренний взор тоскливо рисовал в пустом кресле его согбенный, трагический силуэт. Но нетронутой лежала на столе стопка бумаги, замерев в безмолвном ожидании, как и я. И снова накатила горечь: ну почему, почему он бежал, как мог оставить меня одного? Все жарче вскипала во мне гневливая ревность, все неодолимей распирало строптивое желание дать волю своей ненависти, сделать что-то ему назло, причинить боль.

Его жена вошла в кабинет вслед за мной.

– Вы ведь останетесь к ужину? Вам сегодня одиночество ни к чему.

Откуда она знает, что меня страшит моя пустая комната, ненавистный скрип лестницы, гложущее воспоминание? Все, все она угадывает в моей душе, каждую невысказанную мысль и всякую зловредную прихоть.

Необъяснимый страх обуял меня – перед самим собой и бушующей во мне ненавистью. Я хотел было отказаться. Но духу не хватило: я не посмел сказать «нет».

Мысль о супружеской измене всегда претила мне – но не из собственнического инстинкта и не из лицемерно понятых требований пуританской морали, и не столько потому, что все это напоминает подленькую, в потемках, кражу, незаконное присвоение чужого тела, но главным образом потому, что почти всякая женщина в такие минуты предает самые сокровенные секреты своего супруга, каждая становится Далилой, похитив у обманутого мужа его самое святое, тайну его силы или его слабости, и выдает эту тайну постороннему, а то и врагу. Предательство тут, на мой взгляд, не в том, что женщина отдается сама, но именно в том, что она при этом почти всегда, в оправдание себе, срывает покров стыда со срама мужа своего и тем самым выставляет его, ни о чем не подозревающего, все равно что спящего, на потребу, а то и на издевательское посмеяние постороннему любопытству.

Вот почему вовсе не податливость, с которой я в неистовстве своего безысходного отчаяния обрел утешение поначалу в просто милосердных, а затем во все более нежных объятиях его жены (сострадание ее с роковой быстротой переросло в истому страсти), – вовсе не эту податливость я и поныне считаю самой жалкой низостью всей жизни моей (ибо все произошло, по сути, помимо нашей воли, мы оба, сами не зная как, просто провалились в эту огнедышащую бездну), – нет, низостью стала моя готовность в жаре чужих перин позволить ей, женщине, оскорбленной в самой природе своей, рассказывать мне о нем самое потаенное, выдавая прискорбные и постыдные подробности своего брака. Почему я не остановил, не оттолкнул ее, когда она в исповедальном пылу поведала мне, что уже много лет он избегает физической близости с ней, и, не ограничившись этим, туманно намекнула на иные его странности; почему не оборвал на полуслове, не приказал молчать о самой сокровенной тайне его пола? Но меня так влекло эту тайну узнать, такая разбирала жажда выпытать о нем все, изобличить, обнажить его вину передо мною, перед ней, перед всеми, что я с упоением внимал гневному голосу ее обиды, столь созвучному собственному моему чувству отверженности… Вот так оно и вышло, что мы оба, породненные смутой ненависти, сливались в подобии любовного экстаза, но покуда тела наши, неистово ища утоления, вжимались и проникали друг в друга, оба мы думали, оба мы говорили о нем, снова и снова только о нем. Иногда слова ее причиняли мне боль, и делалось стыдно, что я предаюсь тому, что внутренне мне претит. Но тело подо мной уже не повиновалось моей воле, оно утоляло жажду страсти неистово и самозабвенно. И я с содроганием впивался в губы, предававшие самого любимого, самого дорогого мне человека.

Наутро, обмирая от отвращения и стыда, я прокрался наверх к себе в комнату. С той минуты, как жар ее ласк перестал дурманить мои чувства, жуткая явь моего предательства предстала передо мной во всей своей омерзительной наготе. Никогда, я сразу это осознал, никогда я не посмею посмотреть ему в глаза, пожать руку – я не его, я самого себя обокрал, у себя же самое святое похитил.

Спасение одно – бегство. Я лихорадочно принялся собирать вещи, увязал в стопки книги, рассчитался с хозяйкой – он не должен меня застать, я тоже исчезну, как исчезает он, – таинственно и без всякой видимой причины.

Однако в самый разгар панических сборов я вдруг застыл от ужаса. До меня донесся скрип лестницы и знакомая торопливо сбивчивая поступь – его шаги!

Должно быть, я побелел, как покойник. Потому что, едва войдя, он испуганно воскликнул:

– Что с тобой, мальчик? Ты заболел?

Я отшатнулся. А когда он попытался меня поддержать, отпрянул еще дальше.

– Да что с тобой? – спросил он снова, все еще с испугом. – Что-то стряслось? Или… или… ты все еще на меня обижен?

Я судорожно вцепился в подоконник. Я не смел, не мог на него взглянуть. Его голос, такой теплый, такой участливый, как будто заново вспарывал во мне едва затянувшуюся рану – почти в обмороке, я чувствовал, как из этой раны горячей, обжигающей лавой изливается поток моего стыда.

Он все еще стоял, удивленный, растерянный. И вдруг