Смятение чувств - Стефан Цвейг

и слова сказать, но странное, неизъяснимо-властное, физически ощутимое томление влечет его в школе к самым красивым соученикам. Но один в ответ на слишком очевидные проявления нежности грубо его отталкивает, а другой, измываясь, припечатывает недвусмысленным грязным ругательством, и хуже того: оба они разбалтывают однокашникам о его превратных наклонностях. И тотчас он становится парией, издевки и унижения гонят его, как прокаженного, отовсюду – из любой компании, из всех игр и забав веселых, беззаботных сверстников. Ежедневная дорога в школу теперь становится крестной мукой; но еще непереносимее для него, столь рано и уже столь жестоко заклейменного, его ночи, полные отвращения к себе: всеми отверженный, он ощущает жар своих смутных, лишь в снах пугающе явных томлений, как безумие и постыдный порок.

Вновь оробев, пресекается, дрожит повествующий голос, кажется, еще мгновение – и он окончательно погаснет в темноте. Но тяжкий вздох возвращает его к жизни, и вот уже снова, призрачной чередой, плывут в кромешной мгле дрожащие кадры. Вчерашний мальчик уже стал берлинским студентом, и огромный, полный злачных мест город впервые дает ему возможность утолить свое столь долго сдерживаемое влечение. Но до чего же замараны отвращением, отравлены страхом эти вороватые встречи в темных закоулках, подмигивающие сговоры на задворках вокзалов, под арками эстакад и мостов! И до чего скудно торопливое, судорожно добытое наслаждение, а сколько таит в себе опасностей, хотя обычно дело не идет дальше унизительного вымогательства, что надолго оставляет в душе отвратительный липкий след холодного, осклизлого страха, как дорожка проползшего слизняка. О, эти адские распутья между тьмой и светом: ясным трудовым днем ты отдаешься кристальному бескорыстию исследовательских усилий пытливого ума, но вечерняя мгла снова и снова влечет твою похоть в грязь и вонь пригородных задворков, в компании скользких, подозрительных субчиков, что разбегаются врассыпную, едва завидев каску полицейского, в табачный смрад и угар подвальных пивнушек, чьи плотно закрытые двери распахиваются лишь в ответ на ухмылку определенного сорта. Нужна поистине железная воля, чтобы утаить от сторонних глаз эту страшную, как горгона Медуза, двуликость собственной жизни, безупречно сохраняя на протяжении дня чинное достоинство доцента, зато ночью, рискуя быть узнанным, избегая даже тусклого, чахоточного света мигающих фонарей, пускаться во все тяжкие, блуждая по катакомбам городского дна. Снова и снова силится он, вконец измученный страдалец, кнутом самообладания загнать в стойло свою постыдную страсть, и снова и снова вырывается она на волю, тянет его в опасные омуты тьмы. Десять, двенадцать, пятнадцать лет неистовой, самоубийственной для нервной системы борьбы с магическим заклятием неисцелимого влечения – эти годы тянутся, как сплошной судорожный спазм. Урывки наслаждения, от которого тошно, вечная, удушающая удавка стыда и, почти украдкой, все более удрученный, все более испуганный взгляд в глубины самого себя, где таятся твои самовластные страсти.

Наконец, довольно поздно, на тридцать первом году, – решительный порыв направить свою жизнь в верную колею. В гостях у родственницы он знакомится со своей будущей женой, тогда еще юной девушкой, которая, заинтригованная странной загадочностью его натуры, вполне откровенно выказывает ему свой интерес. И на короткое время ее стройное, почти мальчишеское тело и озорной юношеский нрав сумели обмануть его чутье, сбить с толку его влечение. Мимолетная связь даже помогает – впервые – преодолеть отвращение к женскому полу, и он, надеясь теперь, на пути истинном, наконец-то обуздать свои превратные наклонности, горя нетерпением приковать себя к правильному образу жизни, спешит жениться, предварительно, правда, признавшись невесте во всем. Теперь, мнится ему, возврата к пагубному прошлому нет. И действительно, первые недели пролетают безоблачно; но уже вскоре новоявленное влечение иссякает, а прежняя страсть, вспыхнув, дает о себе знать с тем большей, неизбывной силой. И с этой поры молодая жена, обманувшая ожидания мужа и обманувшаяся в своих, становится только муляжом, ширмой, прикрывающей от общественного мнения подлинные приверженности супруга. И снова начинается головокружительное балансирование на краю законности и общественного осуждения с риском провала в зловещий опасный мрак.

Однако, будто этой муки мало, к ней добавляется новая, особо изощренная пытка: ему предлагают место, где подобная склонность хуже всякого проклятия. Доценту, а уже вскоре и уважаемому профессору в должностные обязанности вменяется постоянное общение со студентами, с молодыми людьми: снова и снова коварное искушение подсовывает ему цвет юности, этих эфебов незримого античного гимназиума в тоскливой цитадели прусской казенщины. И все поголовно – новый искус, новое проклятие! – страстно в него влюблены, не замечая под педагогической маской лик Эрота, они счастливы, когда рука его (с затаенной дрожью) как бы невзначай касается их юного тела, они окружают обожанием того, кто каждый миг вынужден из последних сил себя сдерживать. Поистине танталовы муки: преодолевая себя, давать отпор устремленной к тебе приязни, вечная, непрестанная борьба с собственной слабостью! И всякий раз, когда он чувствовал, что еще немного – и он не устоит перед соблазном, он внезапно обращался в бегство. Это и были пресловутые его эскапады, стремительные отлучки и столь же стремительные возвращения, приводившие меня в такое недоумение: теперь передо мной открылись все жуткие пути и тропы этих побегов от самого себя, этих блужданий в клоаках мерзости и омутах порока. Он в таких случаях всегда отправлялся в какой-нибудь большой город, где в сумрачных гнездовьях порока находил собратьев по несчастью, как правило, сомнительных субъектов низкого сословия, свидания с которыми дарили только грязь, продажную молодость вместо святой невинности, но вся эта мерзость, эта трясина, это непотребство, весь этот яд осквернения были ему просто необходимы, чтобы по возвращении, в тесном кругу благоговейно внимающих студентов снова владеть собой и быть уверенным в своей стойкости. О, какие сюжеты, какие образы, сколь невероятные и столь же чудовищно узнаваемые в своей земной зловонности образины явила мне его исступленная исповедь! Ибо этот к высотам духа призванный человек, которому совершенство формы было присуще от рождения и необходимо как воздух, этот живой пример тончайшей душевной деликатности, в своих странствиях по смрадным, прокуренным притонам, куда по условному знаку пускают только «своих», вынужден был подвергаться самым отвратительным, самым чудовищным унижениям: ему приходилось сносить и наглые приставания уличных жиголо, и приторные интимности надушенных парикмахерских мальчишек, и зазывное хихиканье обряженных в женское платье трансвеститов, и бесхитростный нахрап жадных до денег бродячих комедиантов, и неуклюжие нежности жующих табачную жвачку матросов, – короче, все самые немыслимые виды и формы скрытных, уродливых, боязливых повадок и ухваток, по которым на задворках городского дна представители заблудшего пола ищут и опознают себе подобных. Все и всяческие унижения довелось ему испытать на этом