Смятение чувств - Стефан Цвейг

Тут вдруг старик пошатнулся, словно от удара прямо в сердце. Ведь там, в дальнем конце коридора, там, где предательски щелкнула дверная ручка, там ведь… там ведь только его апартаменты, трехкомнатный номер, который он сам же и снял для своей семьи. Жену он видел совсем недавно, она крепко спала, значит. это – нет, сомнений быть не может, – значит, эта женская фигура, искавшая приключений в чужих номерах, не кто иной, как Эрна, его дочь, которой едва исполнилось девятнадцать.

От ужаса старик похолодел, его затрясло. Эрна, его дочь, дитя, его шаловливый ангелочек – нет, быть не может, не иначе, ему померещилось. Что ей понадобилось в чужом номере, кроме как… Словно бешеную псину отогнал он от себя свою же гнусную мысль, но призрак мелькнувшей во тьме женской фигуры уже стоял перед глазами, уже вгрызался в виски – никуда теперь от него не деться. Тяжело дыша, придерживаясь за стенку, старик ощупью добрался до двери дочкиной комнаты, соседней с их спальней. И – о ужас! – именно оттуда, из-под этой единственной двери, проглядывала тоненькая ленточка света, да и из замочной скважины мерцала предательская желтоватая точка – в четыре утра в комнате дочери еще горит свет! И, как новое доказательство, за дверью щелкнул выключатель, светящуюся ленточку разом поглотил мрак – нет, нет, не стоит себя обманывать, – это Эрна, его дочь, это она шастает среди ночи по чужим постелям.

Старика колотил озноб, его бросало то в жар, то в холод, он весь вспотел. Выбить дверь, наброситься с кулаками, избить бесстыжую – это первое, что пришло в голову. Только вот колени дрожат, ноги едва держат его тучное тело. Он с трудом дотащился до своей комнаты и там, чувствуя, как все плывет и мутится перед глазами, точно смертельно раненный зверь, рухнул на кровать.

Он лежал без сна, неподвижно, широко раскрытыми глазами вперившись в темноту. Рядом, не ведая забот, сладко посапывала жена. Первой его мыслью было растолкать ее, рассказать о страшном своем открытии, накричать, отвести душу. Только как вымолвить такое, где найти слова, чтобы выразить этот кошмар? Нет, нет, ему таких слов в жизни не произнести. Но делать-то что? Что делать?

Он попытался все взвесить. Но мысли, словно летучие мыши, лишь слепо метались в голове. Ведь это просто чудовищно: Эрна, его нежное, благовоспитанное дитя, с такими дивными, ласковыми глазами… давно ли, давно ли он видел ее над букварем, по трудным строчкам которого она прилежно водила розовым пальчиком… давно ли она после уроков выбегала к нему в голубом платьице, и он по дороге из школы угощал ее в кондитерской – он как сейчас помнит душистый поцелуй детских губ, чуть липких и сладких от сахара. Да разве не вчера это было?.. Увы, с тех пор минули годы… но ведь еще вчера, да, в самом деле, вчера, как совсем по-детски она упрашивала его купить тот голубой с золотом свитер, он еще так броско выделялся в витрине. «Папочка, ну пожалуйста, пожалуйста!» – молила она, сложив руки и заливаясь тем ликующим, заранее победительным смехом, перед которым он никогда не мог устоять… И вот теперь в каком-то шаге от его двери она среди ночи крадется в комнату к мужчине, в его постель и, голая, будет извиваться там от страсти…

«Боже мой… боже мой. – Он даже застонал, несчастный старик. – Позор-то какой, какой позор! Мое дитя, любимое, нежно взлелеянное дитя, с мужчиной… Только с кем?.. Кто бы это мог быть? Мы только три дня как приехали, и ни с кем из этих лощеных болванов она прежде не была знакома, ни с этим яйцеголовым графом Убальди, ни с офицером итальянцем, ни с мекленбургским бароном… только на второй день, на танцах, они познакомились, и вот уже кто-то из них… Тогда вряд ли это первый, да нет… это, должно быть, раньше началось… еще дома… а я, старый дурень, ничего не замечал, ни о чем не догадывался, идиот несчастный… Да что я вообще про них знаю?.. Целый день горблюсь на них у себя в конторе, по четырнадцать часов, не поднимая головы, ничуть не лучше и не меньше, чем прежде, когда трясся в поездах, вечно таская этот проклятый чемодан с образцами… Деньги, деньги, только и знай, что деньги зарабатывать… лишь бы у них были наряды, лишь бы они богатели… а вечером, когда домой прихожу, еле живой, разбитый, их никогда нет: они в театре, на балу, в гостях… что я вообще о них знаю, чем они занимаются весь день?.. Одно только теперь вот и знаю: мое дитя отдает свое юное, чистое тело на потребу первому встречному как уличная девка… Позор, позор-то какой!»

Старик то и дело стонал. Каждая новая мысль только сильнее бередила рану, и ему казалось, будто эта рана – его открытый, кровоточащий мозг, в котором копошатся красные черви.

«Но почему я терпел все это?.. Почему сейчас вот лежу, мучаюсь, пока она там преспокойно отсыпается, ублажая свое распутное тело?.. Почему я сразу в комнату к ней не ворвался, почему не сказал, что все теперь про шашни ее срамные знаю?.. Почему не избил, почему руки-ноги не переломал?.. Потому что я слаб… потому что я трус… И всегда им обеим уступал… всегда и во всем потакал… я же так гордился, что дарю им легкую жизнь, если уж у меня самого не жизнь, а каторга… Я ведь каждый грош ради них ногтями выскребал, монетку за монеткой… я себе пальцы до мяса стер, эти монетки добывая, лишь бы видеть, что они довольны… Но как только они – моими трудами – разбогатели, они меня же стали стыдиться… И не элегантен-то я, и не культурен, и не образован… А откуда у меня образованию-то быть? Когда меня в двенадцать лет из школы забрали, мол, надо зарабатывать, зарабатывать, зарабатывать… Только и знай таскать чемодан с образцами, сперва из деревни в деревню, потом из города в город, так и бегай агентишкой, пока я свое дело не открыл… а этим, едва они наверх выбились и в своем доме зажили, мое честное доброе имя, видите ли, не по вкусу стало… заставили звание коммерции советника купить, да еще тайного, лишь бы никто теперь не посмел к ним просто «госпожа Соломонсон»