Смятение чувств - Стефан Цвейг

Старик даже руками в перила вцепился, так его трясло от бессильного гнева. Потом вдруг плюнул себе под ноги, повернулся и, пошатываясь, пошел из сада прочь.

Он брел улочками курортного городка, перед одним из торговых развалов вдруг остановился; там была выложена всякая всячина на потребу приезжим, сорочки и сети, блузки и рыболовная снасть, галстуки, книги, даже печенье – все это в прихотливом беспорядке громоздилось здесь, выложенное то искусными пирамидками, то башенками. Но взгляд старика был прикован к одному-единственному предмету, неведомо как затесавшемуся в пестрое скопление всей этой новомодной туристической чепухи: то был толстый суковатый посох с железным альпийским наконечником, увесистый в руке, сокрушительно тяжелый при ударе с размаху. «С размаху… с размаху… как шелудивого пса!» Эта мысль повергла его в какое-то сумбурное, почти сладострастное упоение; он протиснулся в лавку, где за гроши немедленно приобрел приглянувшуюся вещь. И едва узловатый посох лег ему в руку всей своей грозной, нешуточной тяжестью, он тотчас почувствовал себя намного сильнее: ведь физически слабому человеку всякое оружие придает уверенности. Крепче стискивая палку, он ощущал, как с готовностью напрягаются мускулы: «С размаху… с размаху… как шелудивого пса!» – бормотал он про себя, сам не замечая, как крепнет на ходу его шаткая, запинающаяся походка, как ускоряется, ровнее и тверже становится каждый шаг; он больше не плелся – он шел, нет, чуть ли не бежал по набережной, туда и обратно, и снова, и снова, задыхаясь, весь в поту, не столько от быстрой ходьбы, сколько от того, что дал волю своей ярости. И рука его все судорожней сжимала надежный, увесистый набалдашник.

Так, во всеоружии, он и вступил в сизоватый тенистый полумрак гостиничного вестибюля, воинственным взглядом отыскивая невидимого и неведомого врага. И в самом деле: в дальнем углу, в удобных плетеных креслах, безмятежно потягивая через соломинки виски с содовой, предаваясь привычной праздности и никчемной беседе, прохлаждались его жена, дочь и все та же пресловутая троица. «Который же из них? Который? – неотвязно и глухо стучало в голове, а он все крепче сжимал палку. – Кому размозжить голову? Кому? Ну, кому же?» Но Эрна, истолковав его ищущий взгляд совершенно по-своему, уже вскочила и бежала ему навстречу.

– Наконец-то, папочка! Мы тебя обыскались! Представляешь, господин фон Медвиц берет нас прокатиться на своем «Фиате» вдоль берега до самого Дезенцано, мы все озеро объедем!

Щебеча все это, она ласково теснила его к столику, видимо, ожидая, что он еще и благодарить станет за приглашение.

Кавалеры учтиво поднялись, почтительно здороваясь. Старика передернуло. Но рукой, плечом он ощущал нежное, блаженное, такое теплое и родное прикосновение самого дорогого на свете существа. На миг обомлев, он в замешательстве, машинально, одну за другой, пожал протянутые руки, молча сел, извлек сигару и в бессильном гневе впился зубами в плотную табачную мякоть. Поверх его головы зажурчал прерванный было разговор, на французском, то и дело перемежаемый дружным многоголосым смехом.

Старик сидел, безмолвно потупившись, и с таким остервенением жевал сигару, что коричневая жижа уже липко горчила на зубах. «Они правы… ясное дело, правы, – думал он. – Им плевать на меня, и поделом… а я еще ему и руку подал!.. Всем троим, хоть и знаю, что один из них и есть тот самый подонок… преспокойно сижу с ним за одним столом… вместо того чтобы избить, нет, я его не ударил, я вместо этого вежливенько руку ему подаю… Нет, они правы, тысячу раз правы, что смеются надо мной… И сейчас, конечно, тоже обо мне говорят, через мою голову, будто меня вообще нет… будто я уже покойник, в земле лежу… хотя знают ведь прекрасно, и Эрна, и мать, что я ни слова по-французски не понимаю… Обе знают, и та, и другая, но ни одна даже приличия ради со мной не заговорит, ни о чем не спросит, хотя бы для вида, чтобы я не сидел тут болван болваном… не выглядел таким посмешищем… таким позорным посмешищем… Я для них пустое место, просто пустое место… хуже того, я для них обуза, помеха… постыдная помеха, от которой не избавляются только потому, что она деньги приносит… Деньги, деньги, это грязные, презренные деньги, которыми я их вконец испортил… деньги, вековечное проклятие господне… Ни словечка мне не скажут, ни жена, ни родная дочь, все только этим трутням, этим холеным, разряженным хлыщам, только на них и смотрят… А смеются-то, хихикают как – будто их щекочут, будто их лапают уже… А я… я все это терплю… Сижу тут, слушаю, как они гогочут, ничего не понимаю, а все равно сижу, вместо того чтобы кулаком по столу… вместо того чтобы палкой их отделать, разогнать к черту, пока они тут сношаться не начнут прямо у меня на глазах… А я все это допускаю, сижу тут бревном, трус несчастный… трус… трус…»

– Вы позволите? – на неуверенном немецком спросил итальянский офицер, услужливо протягивая зажигалку.

Старик вздрогнул, очнувшись от своих горячечных мыслей, и в ярости уставился на ничего не понимающего итальянца. Он весь еще кипел гневом. На миг рука его судорожно стиснула палку. Но тут же губы его скривились в странной, почти безумной усмешке.

– О-о, я позволю, – откликнулся он, и голос его чуть не сорвался на визг. – Разумеется, я позволю, хе-хе… я все позволю… все, что угодно… хе-хе… все, что имею, всецело в вашем распоряжении… со мной же все можно себе позволить…

Офицер смотрел на него с недоумением. Толком не зная языка, он отнюдь не все понял. Но эта странная, кривая ухмылка явно его смущала. Зато немецкий барон от неожиданности вскочил, обе дамы побелели от испуга – на миг, затаив дыхание, все замерли в той жуткой, цепенящей тишине, что воцаряется в паузе между молнией и громовым раскатом.

Но судорога дикой ярости, столь страшно исказившая лицо старика, уже исчезла, тяжелая палка выскользнула из рук. Он как-то сразу поник, весь сжался, словно побитый пес, и, смущенно покашливая, затих, сам напуганный собственной отвагой. Спасая положение, Эрна лихорадочно пыталась возобновить прерванный разговор, немецкий барон отвечал ей с наигранной веселостью, и уже несколько минут спустя непринужденная беседа снова потекла как ни в чем не бывало.

Посреди всей этой праздной болтовни старик сидел с отсутствующим видом, со стороны казалось, будто он вообще спит. Увесистый посох, о котором позабыли руки, бесхозно кренился между колен. Все тяжелее поникала склоненная на руку голова. Но на старика никто уже не обращал внимания: над его каменным безмолвием весело журчали словесные