Смятение чувств - Стефан Цвейг

наедине, никогда прежде я этого так остро не чувствовал. Зато теперь, когда лежу тут и прямо нутром ощущаю, как смерть во мне растет, бухнет, теперь понимаю, только поздно уже, на шестьдесят пятом-то году, когда околеешь вот-вот, а они там знай себе танцуют, гуляют, шляются, твари бесстыжие… теперь я понимаю, что жил только ради них, хоть они даже спасибо не скажут, и никогда, ни единого часа, не жил ради себя… Но какое мне до них дело, какое дело до них? К чему о них думать, коли они обо мне не думают? Да лучше подохнуть, чем принять от них сострадание… Какое мне до них дело…»

Мало-помалу, отступая крохотными шажочками, боль все-таки уходила: уже не так когтисто, не так обжигающе остро шуровала ее хищная лапа в его измученном теле. Зато появилось нечто другое, уже почти и не боль – скорее странная тяжесть, проталкиваясь, глухо что-то теснила внутри. Старик лежал, закрыв глаза, напряженно прислушиваясь к этому новому, незнакомому ощущению, к этим едва слышным шевелениям чего-то совсем чужого и непонятного: казалось, там, в утробе, какая-то неведомая, злая сила выдалбливает и выгребает из него что-то, сперва орудовала острым, теперь вот тупым инструментом, отделяя, выталкивая частичку за частичкой, волокно за волокном. Дергало, правда, уже не так сильно. Но что-то нехорошее происходило там, что-то потихоньку набухало и отслаивалось, начиная отмирать. Все, что он пережил и любил, гибло в этом неумолимом тлении, обугливалось, скорчивалось, прежде чем распасться в золу и остывающий пепел полного безразличия. Да, он смутно чувствовал: что-то свершается, что-то творится с ним, пока он вот этак лежит пластом, истово обдумывая прожитое. Что-то подходит к концу. Только что? Он лежал и все вслушивался, вслушивался в себя.

Вот так, исподволь, и начался закат его сердца.

Так он и лежал, смежив веки, старый человек, один в темнеющих сумерках комнаты. Он то ли дремал, то ли бодрствовал. И в этом полусне, где-то между дремой и явью, в смутной путанице ощущений, ему почудилось вот что: будто в нем, неведомо откуда (из некоей раны, хоть она и не болит, и он прежде о ней знать не знал) и куда-то тоже вовнутрь сочится что-то влажное, горячее, – будто он в свою же кровь истекает кровью. И было даже не больно – течет-то вроде не сильно. Наоборот, сочилось совсем медленно, как слезы, тепло и по капле, и каждая падала в самое сердце. Только вот сердце, как не свое, не отзывалось ни звуком, безмолвно впитывая в себя это чуждое струение. Впитывало, как губка, тяжелея все больше, набухая, набухая, уже не умещаясь в тесноте грудной клетки. Постепенно наливаясь, полнясь и переполняясь собственной тяжестью, оно потихоньку опускалось все ниже, уже напрягая жилы, связки и мышцы, на которых держится, и давящий этот гнет становился все ощутимее, натяжение все больнее, а сердце, уже неимоверно огромное, чугунное, все тянуло и тянуло вниз. И вдруг (о господи, как же больно!) этот чудовищный вес отделился от связующих нитей плоти – и не камнем и не как фрукт с дерева, а медленно, насосавшейся тонущей губкой, плавно начал упадать все ниже, ниже, в некую провальную пустоту и бестелесность, во что-то уже не в нем, а вовне, в зияющую бескрайность ночи. И тотчас страшная, леденящая душу тишина воцарилась в том месте, где только что билось его теплое, полнокровное сердце; лишь бездонностью, холодом и жутью веяло оттуда. Ни стука, ни звука – только эта мертвая, мертвецкая тишина. И крышкой гроба, черно и гулко, вздымалась обомлевшая от ужаса грудь над этой безмолвной, непостижимой пустотой.

И настолько явным был этот привидевшийся кошмар, настолько страшным оказалось пробуждение, что старик, едва открыв глаза, судорожно схватился за грудь – правда ли там больше нет сердца? Но – слава богу! – под его пальцами что-то бьется, глухо и размеренно, только почему же все-таки такое ощущение, будто это стук в пустоте, будто сердца там и вправду нет. И вот еще странность: собственное тело вдруг показалось ему чужим, как бы отдельным от него. Ничто в нем не болело, истерзанные нервы не помнили и не напоминали о недавних муках, там, внутри, будто все замерло, застыло, окаменело. «Да как же это? – думал он. – Ведь только что было столько мучений, внутри все разрывало и жгло, там живого места не было. Что со мной такое?» Он вслушивался в эту гулкую немоту внутри себя – не шевельнется ли там хоть что-то прежнее. Но все упало куда-то в бесконечную даль – все былые шорохи и ворохи, журчания и звучания, – он все вслушивался, вслушивался, – и ничего, ничего, совсем ничего не слышал в ответ. Ничто больше не свербело, не болело, не горело внутри – похоже, там все пусто и черно, как в сердцевине ствола, прожженного молнией. И от этого вдруг почудилось, будто он уже умер – до того стыло, тягостно, вяло текла теперь в его жилах кровь. Хладно и бесчувственно, словно труп, лежало под ним собственное тело, и было страшно прикоснуться к себе теплой рукой.

Старик все еще вслушивался только в себя – он не слышал, как колокола над озером, вторгаясь в сгущающийся полумрак комнаты, отбивают каждый новый час. Вокруг него всею тьмой уже наваливалась ночь, скрадывая все больше и больше предметов из меркнущего пространства; даже лоскут неба, еще недавно слабо светившийся в прямоугольнике окна, теперь окончательно померк во мраке. Старик ничего этого не замечал, он лишь вслушивался в черную пустоту внутри себя, словно в собственную смерть.

Но тут наконец в соседней комнате раздался шум, веселый смех, разговоры, там и свет вспыхнул – яркая полоска ворвалась в приоткрытую дверь. Старик вздрогнул: жена, дочка вернулись! Еще застанут его на кушетке, начнутся расспросы. Он торопливо застегнул сюртук и жилетку: ни к чему им знать о его приступе, им-то какое дело?

Но женщины и не думали его искать. Они явно торопились – настойчивые удары гонга уже в третий раз звали к ужину. Судя по всему, обе дружно и наспех прихорашивались: ведь ему через полуоткрытую дверь каждый шорох слышен. Вот ящики комода выдвигают, теперь что-то легонько звякнуло, это кольца на умывальный столик положили, а вот стукнули сброшенные на пол туфли – сюда, в его тьму, с жуткой отчетливостью доносилось каждое слово, каждый слог.

Сперва они насмешливо посудачили о кавалерах, о забавном происшествии во время поездки, все это со смешками, между прочим, в деловитой суете умывания,