Смятение чувств - Стефан Цвейг

Вечером, они уже сидели за ужином, наконец-то хлопнула входная дверь; они вскочили, бросились ему навстречу. Он уставился на них с изумлением – про телеграмму, судя по всему, он вообще забыл, – однако помимо этого никаких особых чувств не выразил, безучастно дал дочери себя обнять, позволил отвести себя в столовую, где покорно выслушал рассказы. Но сам ни о чем не спрашивал, безмолвно посасывал сигару, на вопросы и обращения отвечал односложно, а то и вовсе пропускал мимо ушей – казалось, он спит с открытыми глазами. Потом, ни слова не говоря, грузно встал и удалился к себе в комнату.

И в последующие дни ничего не изменилось. Тщетно взволнованная супруга пыталась с ним объясниться: чем настойчивей она к нему приставала, тем изворотливее и упорнее он уклонялся. Что-то в нем замкнулось, и доступ был закрыт, замурован наглухо. Он, правда, еще ел с ними за одним столом, а когда приходили гости, подолгу сидел молча, погруженный в себя. Он оставался безучастен ко всему, а каждому, кто ненароком встречался с ним глазами, делалось не по себе – до того мертво и слепо смотрел этот ничего не выражающий, неведомо куда устремленный взгляд.

Все более заметные чудачества старика стали бросаться в глаза даже посторонним. А уж знакомые, повстречав его на улице, теперь только многозначительно толкали друг друга локтем: вон плетется старикан, один из богатейших толстосумов города, а сам как нищий, в мятой шляпе набекрень, сюртук весь в пепле, жмется к стене, как-то странно пошатываясь, а то еще и бормочет что-то себе под нос. Когда с ним здоровались, он вздрагивал, растерянно вскидывал глаза и смотрел в ответ невидящим взглядом, забывая подать руку. Поначалу многие думали, что старик туговат на ухо, и громче повторяли сказанное. Однако то была вовсе не глухота, просто ему всякий раз требовалась пара секунд, чтобы вызволить себя из своего внутреннего сна, в который он, нередко и прямо посреди разговора, со странной внезапностью впадал снова. Тогда взгляд его мгновенно меркнул, он обрывал фразу на полуслове и, не замечая оторопи собеседника, плелся дальше. Видно было, с каким усилием он вырывается из этой своей почти сомнамбулической дремы; другие люди, казалось, для него уже не существуют. Он ни о ком больше не осведомлялся, и даже дома, в кругу семьи, не замечал немого отчаяния жены, растерянных вопросов дочери. Газет не читал, разговоров не слышал: ни словом, ни вопросом невозможно было хоть на миг пробить глухую завесу его равнодушия. Даже самое заветное, дело его жизни, стало ему чуждо; иногда, правда, он еще сиживал в конторе, где надо было подписывать бумаги. Но когда, час спустя, секретарь снова являлся в кабинет, он заставал старика все в той же позе, за столом, с тем же пустым взглядом, устремленным на непрочитанные письма. В конце концов хозяин сам понял, что дела идут и без него, и больше в конторе не показывался.

Но самым странным, самым поразительным для всего города оказалось вот что: старик, прежде никогда не принадлежавший к верующей части общины, вдруг ударился в набожность. Выказывая теперь необязательность ко всему прочему, не являясь вовремя ни к столу, ни на деловые встречи, он, однако, никогда не забывал точно к надлежащему часу прийти в храм: там, в черной шелковой ермолке, накинув на плечи талит, он стоял всегда на одном и том же месте, – там же, где стаивал раньше его отец, – и, раскачиваясь, с понурой головой, нараспев читал молитвы. Здесь, в прохладе полупустого храма, где вокруг него чуждым и гулким эхом отзывались слова, ему было покойнее всего наедине с собой: нечто вроде умиротворения приглушало смуту и слегка развеивало тягостный мрак в душе; когда же читали заупокойную молитву и он видел родных, детей, друзей усопшего, с истовым рвением свершающих обряд, неустанно призывая на покойного милость господа, глаза старика затуманивала печаль: он знал, что он последний. Никто не помянет его в молитве. И он тихонько вторил другим молящимся, а думал при этом о себе – как о мертвом.

Как-то поздно вечером, возвращаясь после одного из странных, бесцельных своих блужданий, он еще довольно далеко от дома угодил под дождь. Зонтик, как водится, он захватить забыл, и хотя дешевые извозчики зазывали седоков на каждом шагу, надвратные арки и стеклянные козырьки подъездов тоже предлагали укрытие от усиливающегося ливня, чудаковатый старикан, уже промокнув насквозь, как ни в чем не бывало шатко-валко топал дальше. В продавленной шляпе, просачиваясь, скопилось озерцо, с рукавов, поливая башмаки, бежало ручьями – ему все было нипочем, он брел и брел сквозь хляби, едва ли не единственный бедолага-пешеход на обезлюдевшей улице. И в таком виде, капая и струясь, смахивая больше на бродягу, нежели на владельца гостеприимно ожидающей виллы, он подошел к воротам собственного дома как раз в ту минуту, когда возле них, далеко разгоняя тьму слепящими фарами, резко затормозило авто, едва не задев зазевавшегося старика и обдав его грязью из лужи. Распахнулась дверца, из сияющего электричеством салона вышла его супруга, следом, услужливо раскрывая над ней зонт, некий важный господин, а потом и еще один гость; у самых дверей они столкнулись. Только тут жена его узнала и оторопела, увидев, в каком он состоянии – мокрый до нитки, весь измятый, он был похож на набухший, извлеченный из воды тюк; она невольно отвела глаза. Старик мгновенно все понял: ей стыдно за него перед спутниками. И, не испытав ни досады, ни горечи, лишь бы избавить жену от неловкой сцены представления его гостям, он, словно какой-нибудь посыльный, прошел чуть дальше к двери черного хода для прислуги, куда и юркнул, смиренно пригнув голову.

С этого дня старик в собственном доме пользовался только лестницей для слуг: здесь, можно не сомневаться, никаких непредвиденных встреч его не ждет. Здесь ни он никому, ни ему никто не помешает. И к семейному столу перестал выходить – старая служанка теперь подавала еду ему в комнату; жена и дочь поначалу пытались было к нему прорваться, но он всякий раз со смущенным, но непреклонным бурчанием их выпроваживал. В конце концов они оставили его в покое и постепенно отвыкли даже о нем спрашивать, сам же он давно не спрашивал ни о чем. Довольно часто сквозь стены из дальних, теперь совсем чужих для него комнат доносились до него музыка и смех, а с улицы, иной раз допоздна, урчание подъезжающих и отъезжающих автомобилей, тарахтение экипажей. Но ему это было настолько безразлично, что он