Смятение чувств - Стефан Цвейг

Ничто не ныло больше в омертвелом сердце, но внутри, в утробе, беспощадный черный крот продолжал рыть и рвать кровоточащую, содрогающуюся плоть. Приступы от недели к неделе случались все чаще, и в конце концов измученный пациент уступил настояниям докторов, требовавших особо тщательного обследования. Профессор смотрел строго. Осторожно подготовив больного, он сообщил: операция теперь неизбежна. Но старик не испугался, только хмуро улыбнулся: слава богу, конец близок. Конец умиранию, уже близко благо избавления, смертушка. Он запретил врачу извещать о чем-либо семью, а сам стал готовиться. В последний раз отправился к себе в контору (его там давно уже никто не ждал и встретили как постороннего), посидел напоследок в своем старом удобном кожаном кресле, которое тысячи и тысячи часов, тридцать лет, почитай что целую жизнь, просиживал, потом распорядился принести чековую книжку и заполнил один из листков; когда он вручил чек старосте общины, тот при виде огромной суммы ошеломленно, чуть ли не испуганно ахнул. Вклад предназначался на благотворительные нужды и для ухода за его могилой; спеша уклониться от благодарностей, старик торопливо заковылял к выходу, потеряв по пути шляпу и даже не посчитав нужным ее подобрать. Так, с непокрытой головой, пряча скорбные глаза в складках болезненно-желтого лица, он одиноко побрел (прохожие с удивлением оглядывались ему вслед) на кладбище к могиле родителей. И там нашлось несколько праздных зевак, которые видели старика и тоже удивлялись: тот долго, вслух, говорил с замшелыми плитами, словно с живыми людьми. То ли извещал о своем скором приходе, то ли благословения испрашивал? Слов было не разобрать – только видно было, как шевелятся губы и все ниже склоняется в молитвенных поклонах седая голова. На выходе у ворот его привычно обступили нищие; он торопливо начал выгребать из карманов мелочь, купюры, и только все роздал, как подоспела, ковыляя, совсем древняя уродливая старуха и стала клянчить. Он в растерянности пошарил в карманах, но там ничего уже не было. Однако на пальце еще мешало что-то тяжелое и явно лишнее – его золотое обручальное кольцо. Тень воспоминания скользнула по его лицу – он почти яростно стянул кольцо с руки и отдал изумленной старухе.

Вот так, в полной нищете, опустошенным и одиноким, старик и ушел под нож.

Когда старик очнулся от наркоза, врачи, учитывая тяжелое состояние больного, позвали в палату жену и дочь, тем временем уже осведомленных об операции. Тяжело, трудно разомкнулись веки в сизоватых окружьях глазниц. «Где я?» – вопрошал взгляд, устремленный на белые незнакомые стены.

Дочь с нежностью склонилась над изможденным, осунувшимся лицом. И тут тень узнавания дрогнула в беспомощно блуждающих зрачках. Искорка света, совсем крохотная, затеплилась в них: это же она, дочурка, бесконечно любимая, это Эрна, его дорогое, обожаемое дитя! Еле-еле, через силу, шевельнулись горько сжатые губы, улыбка, едва заметная улыбка, от которой давно отвыкли непререкаемо сомкнутые уста, уже почти тронула их. Дочь, потрясенная этой сквозь муку пробивающейся радостью, наклонилась ниже, чтобы поцеловать бледную, без кровинки, отцовскую щеку.

Но тут – то ли всему виной приторный аромат духов, то ли с трудом просыпающийся мозг сам что-то вспомнил – едва забрезжившие счастьем черты вдруг страшно преобразились: бесцветные губы гневно и брезгливо сжались, рука под одеялом судорожно задергалась, словно силясь подняться и оттолкнуть что-то отвратительное, все искромсанное тело беспомощно содрогалось от ярости.

– Прочь! Прочь! – слабо, едва слышно, но все же внятно лепетали мертвенные губы. И столь ясно было написано в этих искаженных страданием чертах – при всем бессилии, при всей невозможности уклониться – жуткое, непреодолимое отвращение, что встревожившийся врач озабоченно отстранил обеих женщин.

– У него бред, – шепнул он. – Лучше сейчас его не беспокоить.

Как только женщины ушли, лицо больного снова разгладилось в усталом дремотном забытье. Дыхание еще кое-как работало – все глубже и глубже силилась хрипящая грудь вобрать в себя тяжкий воздух жизни. Но вскоре и ей стало невмоготу принимать эту горькую пищу рода людского. И когда врач приложил руку к сердцу старика, оно уже перестало причинять тому боль.

Незримая коллекция

Случай из времен немецкой инфляции

На второй остановке после Дрездена в купе к нам вошел пожилой господин, вежливо поздоровался, а затем, снова вскинув глаза, как доброму знакомцу кивнул уже мне лично. В первый миг я не смог его припомнить, но едва он, деликатно улыбнувшись, назвал свое имя, я тотчас его узнал: это был один из наиболее видных берлинских антикваров, к которому я в мирные времена частенько захаживал порыться в старых книгах, полюбоваться редкими автографами, а иной раз и купить что-нибудь. Сперва мы просто болтали о том о сем. А потом вдруг он сказал:

– Нет, я просто должен вам рассказать, что со мной сейчас было. Это, по-моему, едва ли не самый диковинный случай за все тридцать семь лет, что я, отпетый старьевщик, занимаюсь своим ремеслом. Вы, полагаю, и сами знаете, что сейчас творится в торговле антиквариатом, когда деньги обесцениваются мгновенно, улетучиваясь быстрее газа; вот все нувориши и воспылали вдруг любовью к готическим мадоннам, инкунабулам, старинным гравюрам и полотнам; сколько им ни продай, все мало, от них просто отбоя нет, не ровен час, не то что из лавки – из дома все подчистую вынесут. Не успеешь оглянуться – и запонки из манжет выдернут, и лампу с письменного стола утащат. А в нынешние времена новый товар приобретать все трудней – извините, конечно, что раритеты, перед которыми мы, ценители, всегда благоговели, я теперь называю просто-напросто «товаром», – но эта шатия хапуг уже и нашего брата антиквара приучила даже в шедевре венецианских первопечатников видеть первым делом пачку долларов, а сквозь подлинный рисунок Гверчино – всего лишь веер стофранковых купюр. Просто никакого спасу нет от ненасытного, безумного этого спроса. И вот как-то поутру, оглядев почти дочиста опустошенные накануне полки, я всерьез подумывал опустить жалюзи и закрыть лавку, до того мне было стыдно, что в почтенном нашем заведении, которое мой отец унаследовал еще от моего деда, вообще не на что взглянуть, кроме жалкого хлама, который в былые времена даже уличный старьевщик в убогих северных предместьях постеснялся бы на тачку положить.

В таком вот сумрачном состоянии духа мне