Смятение чувств - Стефан Цвейг

и пришло вдруг на ум просмотреть наши старые конторские книги в поисках давних забытых клиентов, у которых, быть может, удастся выманить парочку-другую дубликатов. Конечно, подобный список былой клиентуры, особенно в нынешние времена, это своего рода пейзаж после битвы, и улов мой оказался небогат: большинство из прежних наших покупателей либо давно уже распродали свои собрания на аукционах или умерли, да и на немногих оставшихся надежды не было почти никакой. Но тут на глаза мне попалась целая связка писем от нашего, пожалуй, самого давнего клиента, чье имя потому только стерлось из моей памяти, что с начала Мировой войны, с 1914 года, он ни разу не обращался к нам ни с заказом, ни с запросом. Между тем переписка его с нашей фирмой длилась – трудно поверить, но это так – без малого шесть десятилетий; он покупал еще у моего отца и даже еще у моего деда, но вот припомнить, заходил ли он хоть раз в нашу лавку за тридцать семь лет моего в ней правления, я так и не смог. Все указывало на то, что это старомодный, чудаковатый дедуля из вымирающей породы добропорядочных немцев, любовно запечатленных на полотнах Менцеля и Шпицвега, последние, редчайшие экземпляры которой до совсем недавних пор еще можно было встретить в провинциальных немецких городишках. Послания его, истинные образчики каллиграфического искусства, поражали аккуратностью и чистотой, все цены и выплаты подчеркнуты по линеечке красными чернилами, к тому же все цифры, во избежание ошибок и недоразумений, повторялись дважды; это, а еще неукоснительное использование бумаги и конвертов для ответа, прикладываемых в письма рекламных рассылок, свидетельствовало о педантизме и фанатичной скаредности безнадежного провинциала. Помимо имени и фамилии, причудливые эти документы неизменно были подписаны со скрупулезным указанием всех титулов: «Советник лесного и сельского хозяйства в отставке, лейтенант в отставке, кавалер ордена Железного креста первой степени». Получалось, что этому ветерану войны еще 1870 года, если он и вправду жив, должно быть никак не меньше восьмидесяти. Но вот что поразительно: этот странный, в скупости своей почти карикатурный персонаж в амплуа коллекционера выказывал недюжинную хватку, отменные знания и тончайший вкус; по мере изучения списка его заказов за почти шестьдесят лет, – первые были оплачены еще прусскими зильбергрошами, – мне становилось ясно, что во времена, когда за один талер еще можно было приобрести целую стопку гравюр на дереве работы лучших немецких мастеров, этот скромный провинциал, судя по всему, тихой сапой скопил такое собрание, рядом с которым тускнеют самые нашумевшие коллекции современных нуворишей. Ибо даже то, что он – уже в марках и пфеннигах – за последние полвека по дешевке исхитрился приобрести у нас, по нынешним временам представляло собой огромную ценность, а ведь помимо этого, надо полагать, он и на аукционах, и у других антикваров успел вволю поживиться. Правда, начиная с 1914 года от него не поступило ни единого заказа, но я, со своей стороны, достаточно хорошо осведомлен в нашем деле, чтобы открытая или даже закрытая распродажа столь значительного собрания могла пройти мимо меня. Следовательно, либо этот удивительный старикан сам еще жив, либо его коллекция перешла в руки наследников.

Возможность эта настолько меня заинтриговала, что уже на следующий день, то есть вчера вечером, я выехал, наугад и наудачу, по известному мне адресу, в богом забытый саксонский городишко, оказавшийся совершенно невообразимой провинциальной дырой, и, уже бредя от станции по главной улице, силился и все никак не мог себе представить, что прямо здесь, среди этих безвкусно принаряженных домишек, среди всего этого мещанского убожества, в какой-нибудь тесной комнатушке, мог жить человек, обладающий безупречно полным собранием графических шедевров Рембрандта, а также Дюрера и Мантеньи. К немалому моему изумлению, на почте в ответ на вопрос, проживает ли по прежнему адресу советник лесного и сельского хозяйства господин такой-то, я услышал, что престарелый господин еще жив, и сразу же – честно говоря, не без сердечного трепета, – невзирая на ранний, дообеденный час, направился к нему.

Найти нужную квартиру оказалось не трудно. Она обнаружилась на втором этаже одного из тех «экономных» провинциальных зданий, какие в шестидесятые годы во множестве громоздили на улицах наших городов падкие до легких барышей горе-архитекторы. В первом этаже расположился скромный трудяга портной, на площадке второго справа поблескивала табличка почтмейстера, а слева, фарфоровая, с фамилией советника. На мой робкий звонок мне тотчас отворила совсем древняя, седая старушка в опрятном черном чепце. Подав ей свою визитную карточку, я поинтересовался, можно ли переговорить с господином советником. Недоверчиво, с явным удивлением старушка глянула на меня, потом на мою визитку: в захолустном этом городишке, в этом старом, убогом, неказистом доме нежданный визит постороннего лица, судя по всему, был целым событием. Тем не менее, любезно попросив меня обождать, она с моей карточкой прошла в глубь квартиры, откуда до меня донесся ее тихий шепот, а затем вдруг неожиданно громкий, раскатистый бас:

– А-а! Господин Р. из Берлина… из того солидного антиквариата… Проси, проси… Рад, весьма рад!

А бабуля уже семенила обратно в прихожую, дабы пригласить меня в гостиную.

Я снял пальто и вошел. Посреди невзрачной комнаты стоял, выпрямившись в полный рост, очень старый, но еще крепкого вида господин с пышными, кустистыми усами, в строгой, полувоенного покроя, домашней куртке со шнуровкой и гостеприимно протягивал ко мне обе руки. Однако широта, открытость, неподдельное радушие и сердечность этого жеста как-то не вязались со странной неподвижностью всей фигуры. Старикан не сделал ни шага мне навстречу, это мне пришлось – преодолев некоторое замешательство – подойти к нему, чтобы пожать протянутую руку. Но, проделывая все это, я все по той же странной неподвижности простертых в воздухе рук с испугом осознал, что моих рук они не ищут, а слепо ждут моего рукопожатия. В ту же секунду я понял: старик ничего не видит.

С детских лет и по сию пору я не могу отделаться от чувства неловкости, оказавшись вот так, лицом к лицу, перед слепым; никогда не удавалось мне подавить в себе смущение и даже нечто вроде стыда оттого, что я вижу перед собой вполне живого, в сущности, такого же, как я, человека и в то же время знаю, что он воспринимает меня совсем иначе, чем я его. Вот и тут мне пришлось преодолеть первый испуг, едва я взглянул в эти безжизненные, устремленные в пустоту глаза под косматыми седыми бровями. Впрочем, долго пребывать в растерянности слепец мне не позволил, ибо едва пальцы мои коснулись его ладони,