Смятение чувств - Стефан Цвейг

вздох на фоне бурной, неуемной радости старца, помолодевшего на глазах лет на тридцать! Не умолкая, сыпал он историями о своих покупках и особенно удачных уловах, то и дело вскакивал, решительно отвергая всякую помощь, на ощупь плелся к своим папкам, чтобы достать еще какой-нибудь лист, и еще – он захмелел не хуже, чем от вина. Когда же я объявил, что мне пора идти, он прямо-таки испугался и тут же обиделся, как капризный ребенок, даже ногой от досады топнул, дескать, это никуда не годится, я и половины не посмотрел. Жене и дочери стоило немалых трудов внушить упрямцу, что задерживать меня дольше никак нельзя, иначе я на поезд опоздаю.

Когда наконец после отчаянных уговоров старик все-таки смирился и настало время прощаться, голос его разом потеплел. С чуткой нежностью слепого он взял мои руки в свои, и пальцы его, в стремлении узнать и запомнить меня как можно лучше и выказать мне любовь иначе, проникновеннее, чем это посильно словам, заскользили по моим ладоням вверх до самых запястий.

– Вы доставили мне большую, невероятную радость своим визитом, – начал он с такой задушевностью, что этого я никогда не забуду. – Это было истинное блаженство, наконец, наконец-то принять у себя знатока и вместе с ним просмотреть мои любимые экземпляры. Но вам следует знать: вы не напрасно навестили дряхлого, слепого старика. Обещаю вам, и пусть жена будет свидетелем: я внесу в завещание особый пункт, согласно которому право на аукционную распродажу моей коллекции передается вашей почтенной фирме. Именно вам выпадает честь быть попечителем этого безвестного и бесценного сокровища, – тут он снова любовно положил руку на выпотрошенные папки, – до того дня, когда оно развеется по белу свету. Обещайте мне только выпустить достойный каталог; пусть он будет моим надгробием – лучшего мне не надо.

Я взглянул на жену и дочь, они стояли, тесно прижавшись друг к дружке, и странно вздрагивали – дрожь словно перебегала с одной на другую, словно они срослись в одно тело и одну душу, потрясенную общим переживанием. Да и сам я, когда этот ни о чем не подозревающий бедняга как невероятную ценность доверил мне свою незримую, давным-давно не существующую коллекцию, растрогался донельзя. И тут же взволнованно пообещал исполнить его заведомо неисполнимое желание; в ответ в безжизненных глазах старика проблеском жизни снова вспыхнула искра, и я разом почувствовал, сколь сильно его безнадежное стремление увидеть меня воочию – я ощутил это по особой нежности, по любовному прикосновению пальцев, тихонько сжавших мою руку в подтверждение нашего уговора и в знак признательности.

Женщины проводили меня до двери. Зная чуткий слух старика, они боялись вымолвить хоть слово, но какой же горячей благодарностью лучились их полные слез глаза! Совершенно ошеломленный, я спускался по лестнице, как в тумане. По чести сказать, мне было стыдно: явился этаким сказочным ангелом в бедняцкую лачугу, сотворил чудо, ненадолго вернув зрение слепцу всего лишь тем, что подыграл лжи во спасение, хотя сам-то при этом лгал и вовсе бессовестно, ведь на самом-то деле я пришел сюда гнусным торгашом-старьевщиком в надежде хитростью выманить у людей что-нибудь ценное. А получил в итоге нечто гораздо большее: в наше тусклое, безрадостное время мне была дарована возможность вновь ощутить дыхание подлинной, бескорыстной, вдохновенной, экстатической любви и преданности искусству, какая людям нашего времени неведома совершенно. И на душе у меня – иначе не скажешь – царило благоговение, хотя мне все еще было стыдно, сам не знаю почему.

Я уже стоял внизу, на улице, когда где-то наверху стукнуло окошко и кто-то окликнул меня по имени. И в самом деле, то был все тот же старик, который не отказал себе в желании своим незрячим взором посмотреть мне вслед – в ту сторону, в которую я, по его представлению, должен был удаляться. Он настолько далеко высунулся из окна, что обеим женщинам пришлось заботливо его придерживать, он же, махая мне платком, неожиданно бодрым, мальчишески задорным голосом крикнул: «Счастливого пути!» Никогда не забуду эту картину: высоко в окне, паря над озабоченным, угрюмым и суетным уличным многолюдством, радостное лицо седовласого старца, как бы вознесенного над нашим неприглядным действительным миром на перистом облаке собственного блаженного безумства. И мне поневоле припомнилась старая добрая истина – кажется, это Гёте изрек: «Коллекционеры – люди счастливые».

Рахиль прекословит Господу

И сызнова этот тупой, своенравный, взбалмошный народ позабыл о клятвенном завете, сызнова сыны его принесли кровавые жертвенные дары литым идолам Тира и Амона. Мало того что, неуемные в нечестивости своей, они поклонялись этим истуканам на холмах и каменных капищах, даже в сокровенном обиталище Бога, в храме Иерусалима, что воздвиг в его честь верный раб Соломон, установили они образ Баала, нещадно оскверняя закланиями стены и плиты святых чертогов, где все пропиталось кровавым и копотным смрадом скотобойни.

И когда узрел Бог, что в глумливом непотребстве своем покусились они даже на святейшую святыню его, гнев Вседержителя воспылал всею мощью. И простер он десницу, и глас его расколол небеса от края и до края: отныне наступил предел долготерпению его, он истребит погрязший во грехе город, сотрет с лица земли и развеет по ветру все племена его. Как гром небесный грянул приговор и раскатами разнесся во все бескрайние стороны сотворенного мироздания.

И содрогнулись, обомлев от ужаса, земля и выси небесные, когда ярость Господня явила себя таким гласом. И наутек устремились ручьи и реки, и отхлынули моря, и, словно пьяные, зашатались горы, и рушились на колени скалы. И камнем замертво падали из воздуха птицы, и даже ангелы укрывали чело могучими крылами, ибо даже они, неуязвимые, не отваживались узреть молнии гневного взгляда Господня, а яростный крик его острее клинка пронзал им слух.

И только люди обреченного града далеко внизу, глухие к гласу небес, ведать не ведали о близости конца своего и неумолимости приговора. Они одно лишь восприняли: что содрогнулась разом твердь земная и померк вдруг свет ясного дня, и поднялся ураган, от которого могучие кедры переламывались, словно тростинки, а кустарник жался долу, будто пугливые зверушки. И на плечах своих нес тот ураган черные тучи, что застили все небо мраком, и над головами людей повисла погибель, а почва под ногами заколыхалась, словно зыбкие воды. И в страхе кинулись люди прочь из жилищ своих, дабы не придавило их кровлей, но, воздев очи, ужаснулись пуще прежнего, ибо небо нависло над ними всею чернотой, как скалистая глыба, и свистом ветра