Смятение чувств - Стефан Цвейг

Осторожно, кончиками пальцев, как прикасаются лишь к очень хрупким вещицам, он извлек из папки паспарту, в которое был вправлен лист бумаги, пожелтевший и совершенно пустой, и, благоговейно, на вытянутой руке, держал перед собой этот вопиющий в своей ненужности хлам. Он смотрел на лист, не отрываясь, целую минуту, если не две, смотрел, ничего не видя, но с неподдельным восторгом, и все лицо его, словно по волшебству, приняло напряженное и осмысленное выражение зрячего. А в глазах, в этих зрачках, только что безжизненных и пустых, – то ли извне, отражением от бумаги, то ли из глубины души, – вдруг мелькнула искра живой, пытливой и знающей мысли.

– Ну-с? – произнес он с гордостью. – Случалось ли вам видеть оттиск лучше этого? Смотрите, до чего остро, как четко выделяется каждая деталь, – я сравнивал этот лист с дрезденским экземпляром, так тот просто меркнет, он гораздо тусклее. А вдобавок еще провенанс, один провенанс чего стоит! Вот! – Он перевернул лист и аккуратно, ногтем указательного пальца, стал показывать на оборотной стороне только ему памятные места, где должны были иметься соответствующие знаки, причем столь уверенно, что я невольно подался вперед, проверяя, нет ли их там на самом деле. – Вот печать коллекционера Наглера, а это Реми, а здесь вот Эсдейл; разве могли предполагать эти именитые господа, мои предшественники, что их гравюра когда-нибудь окажется здесь, в этой скромной комнатушке?

Слушая, как этот ни о чем не подозревающий бедняга расхваливает совершенно пустой лист бумаги, глядя (и осознавая всю призрачную жуть этой картины), как он, ведомый памятью любви, с точностью до миллиметра показывает только в его воображении сохранившиеся штампы прежних владельцев, я чувствовал, как у меня мурашки бегут по спине. Спазм ужаса перехватил мне горло, я не мог вымолвить ни слова, но когда вскинул глаза, взгляд мой снова встретил взволнованное лицо и трепетно воздетые в немой мольбе руки старушки. Я тут же овладел собой и снова вошел в свою роль.

– Невероятно! – с неподдельным волнением выдавил я. – Просто превосходный оттиск.

Лицо старика просияло от гордости.

– Это еще что! – торжествующе вскричал он. – А вот взгляните-ка на «Меланхолию» или на «Страсти», причем в красках, второго экземпляра в таком же качестве, пожалуй, просто на свете нет! Вы только посмотрите. – И снова его пальцы с нежностью заскользили в воздухе, очерчивая воображаемые линии. – Эта сочность, эта насыщенность тонов! Да тут весь ваш Берлин, все ваши хваленые антиквары и музейные эксперты на голову встанут!

Этот громогласный, велеречивый триумф продолжался два битых часа кряду. Нет, я вам просто передать не могу весь ужас этого тягостного, как горячечный бред, кошмара, всю потустороннюю жуть этих шедевров-призраков, которых старик таким вот образом показал мне сотни две, – нескончаемую череду пустых листков бумаги или жалких, дешевых репродукций, это же были не картины, а привидения, которые, однако, в памяти несчастного оставались столь бесспорной, столь осязаемой явью, что он без запинки, в безупречной последовательности и в тончайших деталях описывал и расхваливал каждую; незримая коллекция, давно развеянная по всему свету, для этого слепца, для этого обманутого старца, столь трогательного в своем неведении, все еще оставалась целой и невредимой, и вдохновенная его увлеченность, сила и страсть его воображения были столь необоримы, что даже я почти начал верить его речам. Только однажды угроза пробуждения толчком испуга прервала сомнамбулическую самозабвенность его видений: не уставая восхищаться «Антиопой» Рембрандта (пробный оттиск, это и вправду был бы – был – бесценный раритет), он особенно нахваливал четкость печати, любовно обводя своим поистине ясновидящим перстом линии рисунка, и вдруг не обнаружил на гладком листе только ему ведомых микроскопических неровностей. Тень сомнения набежала на его лицо, он запнулся.

– Но это же… это же «Антиопа»? – пробормотал он, слегка смешавшись, но тут уж я не растерялся, вскочил, выхватил лист у него из рук и уже сам с восхищением стал описывать все нюансы, по счастью, хорошо памятной мне гравюры. Черты старика благодарно прояснились. И чем горячей изъявлял я свои восторги, тем явственней озарялась его морщинистая, грубовато вылепленная физиономия откровенной, простодушной, по-детски искренней радостью.

– Наконец-то сведущий человек! – С нескрываемым торжеством он обернулся к своим домашним. – Наконец-то хоть кто-то, от кого вы своими ушами услышите, что эти мои листы чего-то стоят! Вы же не верили, укоряли меня, мол, я все деньги только на свою коллекцию ухлопываю. И то правда: все шестьдесят лет ни кружки пива, ни бокала вина, ни понюшки табаку, ни путешествий, ни театра, ни книги – все до последнего гроша только на эти гравюры. Но придет время, когда меня не станет – и вы сами увидите, сами убедитесь, насколько вы богаты, богаче всех в нашем городишке, не беднее самых богатых толстосумов Дрездена, и тогда еще помянете добрым словом мою блажь. Но покуда я жив – ни один лист не уйдет из стен этого дома; сперва пусть вынесут меня, а уж потом мою коллекцию.

Во время всей этой речи рука его нежно, словно они живые, поглаживала давно пустые, выпотрошенные папки – смотреть на это было жутко, но вместе с тем и до слез трогательно, ибо за все годы войны ни на одном немецком лице не доводилось мне видеть выражения столь полного, ничем не замутненного блаженства. Подле старика стояли его домашние, жена и дочь, непостижимым, таинственным образом почему-то схожие сейчас с фигурами на знаменитой гравюре великого немецкого мастера, – схожие с теми женщинами, что, придя на могилу Спасителя, при виде отваленного камня и пустого гроба благоговейно, со смесью ужаса и праведного ликования замерли перед свершившимся чудом. И как верные спутницы Спасителя на той гравюре, осиянные предчувствием его небесного явления, так и две эти истерзанные бедами и нуждой мещанки, старуха и вековуха, светясь отраженным светом детской радости слепого старца, глядя на него, улыбались сквозь слезы, – никогда в жизни не доводилось мне видеть сцены, которая потрясла бы меня сильнее. Старик, однако, все никак не мог вдосталь наслушаться моих похвал, снова и снова перекладывал он свои папки, переворачивал все новые и новые листы, жадно внимая каждому моему слову, так что я едва ли смог утаить вздох облегчения, когда наконец-то злосчастные папки-обманщицы были отодвинуты в сторону и ему с явной неохотой пришлось уступить стол для кофе. Но разве мог быть замечен мой, пусть не слишком вежливый, но едва слышный